Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

— Но это может вызвать ишемию мозга!

— Делай! Марина Сергеевна, заплатка из аутовены, которую мы заготовили. Срочно!

— Какого размера?

— Пять на три миллиметра. И пролен восемь-ноль, четыре нити на отдельных иглах.

Простой шов уже не сработает. Ткань не держит.

Нужна реконструкция, укрепление всей зоны с помощью аутовенозной пластики. Сложнее, дольше, но это единственный надежный вариант.

Пока сестра готовила заплатку, я, не отрывая взгляда от раны, аккуратно перехватил разрыв большим пальцем той же левой руки, освобождая указательный и средний для манипуляций.

— Семнадцать минут ишемии, — голос Артема дрожал.

— Знаю. Работаем быстро.

Марина Сергеевна подала мне на кончике пинцета крошечный, почти невесомый овальный лоскут вены.

А теперь самое сложное. Пришить заплатку одной рукой, в то время как другая рука прижимает артерию.

— Игнат Семенович, — я посмотрел на Киселева. — Сейчас вы будете моей второй рукой. Делайте в точности то, что я скажу.

— Готов, — он сглотнул, но в его глазах появилась былая сосредоточенность.

— Держите заплатку микропинцетом. Позиция — точно над разрывом, ориентация продольная.

Он выполнил. Его рука, на удивление, не дрожала.

— Теперь прокалывайте иглой край заплатки. Я проведу иглу через стенку артерии.

Началась работа, похожая на танец двух скорпионов. Киселев держал заплатку. Я, изловчившись, одним движением пальцев левой руки подхватывал иглу, проводил ее через стенку артерии и выводил наружу.

Он перехватывал иглу и под моим контролем завязывал узел.

Первый фиксирующий шов. Второй. Заплатка легла на место.

— Теперь я уберу палец, — предупредил я. — Игнат Семенович, готовьте отсос.

Я медленно, миллиметр за миллиметром, начал ослаблять давление большого пальца. Кровь просочилась по краям заплатки, но уже не фонтаном, а ленивой струйкой.

— Быстро заканчиваем!

Теперь, работая двумя руками, я наложил оставшиеся швы с невероятной скоростью. Непрерывный обвивной шов — стежок за стежком, я герметично пришивал заплатку к стенке артерии.

Последний стежок. Затяжка. Узел.

— Девятнадцать минут тридцать секунд, — выдохнул Артем. — Еще чуть-чуть, и начались бы необратимые повреждения…

— Снимаем турникеты. Восстанавливаем кровоток, — скомандовал я.

Это был момент истины. Киселев медленно ослабил сначала дистальный, потом проксимальный турникет.

Артерия наполнилась алой, пульсирующей кровью. Венозная заплатка натянулась, но выдержала. Швы держали. Подтекания не было.

— Держит, — констатировал я. — Кризис преодолен.

В операционной повисла оглушительная тишина. Все, затаив дыхание, смотрели на маленькое чудо — пульсирующую артерию с аккуратной белесой заплаткой.

Киселев первым нарушил молчание. Его голос был полон шока и благоговения.

— Это было… Я никогда не видел, чтобы кто-то шил артерию одной рукой. Это… это невозможно.

— Возможно, если нет другого выбора, — я устало откинулся от окуляров микроскопа.

— Ты герой! Ты супергерой! — восторженно завопил в моей голове Фырк. — Ты заткнул дырку пальцем и зашил ее одной левой.

Прошло почти четыре часа с момента первого разреза. Самое опасное было позади. Теперь оставалась «рутина».

«Рутина» в кавычках, разумеется. Холедохотомия на фоне токсического гепатита и остаточной коагулопатии — это сама по себе операция повышенной сложности.

— Переходим к санации желчных путей, — объявил я. Атмосфера в операционной разрядилась, напряжение спало. — Игнат Семенович, выделите общий желчный проток.

Это был жест доверия. Я возвращал Киселеву его роль хирурга.

Он молча кивнул и аккуратно выделил из окружающих тканей холедох — трубку диаметром около восьми миллиметров, по которой желчь течет из печени в двенадцатиперстную кишку. При пальпации под пальцами ощущались мелкие, плотные неровности — скопления паразитов внутри.

— Холедохотомия, — скомандовал я. — Продольный разрез, десять миллиметров.

Киселев взял скальпель номер одиннадцать с тонким, заостренным кончиком и сделал аккуратный разрез по передней стенке протока.

И оттуда полезли они. Десятки, сотни мелких, плоских, похожих на огуречные семечки описторхов. Извивающийся, шевелящийся клубок омерзительной паразитической жизни хлынул в рану вместе с густой, темной желчью.

— Господи, — молоденькая операционная сестра отшатнулась. — Сколько же их там!

— Штук восемьдесят, может, сто, — прикинул я на глаз. — Целая колония.

— Детский сад паразитов! — присвистнул Фырк. — Ясли для червяков!

— Промывание, — скомандовал я. — Литр теплого физраствора с бетадином.

Я взял большой, 200-миллилитровый шприц Жане, подсоединил к нему тонкий катетер и ввел его в проток. Мощная струя антисептического раствора под давлением начала вымывать паразитов. Они вылетали из разреза потоком жидкости, падая в подставленный лоток.

— Еще литр.

Я промывал снова и снова, пока из протока не пошла абсолютно чистая, прозрачно-янтарная жидкость без малейшей примеси паразитов.

— Холедохоскопия для контроля, — попросил я.

Сестра подала мне тонкий, гибкий эндоскоп диаметром всего три миллиметра. Я ввел его в разрез, осматривая проток изнутри. На мониторе появилась картинка: розовая, но во многих местах изъязвленная от присосок паразитов слизистая. Но она была чистой.

— Санация завершена. Ушиваем холедохотомию.

Нить викрила четыре-ноль. Непрерывный шов. Герметичность проверил, введя в проток физраствор — ни капли не просочилось.

— Устанавливаем дренаж по Керу, — решил я. — На всякий случай.

Дренаж — это моя страховка. Если внутри остались единичные, незамеченные особи или яйца, они выйдут с током желчи наружу, а не попадут в кишку, что предотвратит рецидив.

Т-образная трубка легла на место.

— Дренирование брюшной полости.

Две широкие силиконовые трубки — одну я подвел к ложу печени, другую установил в малый таз. Для оттока любого раневого отделяемого.

— Начинаем ушивание раны, — объявил я финальный этап.

Это была методичная, почти медитативная работа.

Послойное восстановление анатомии. Брюшина — непрерывный шов викрилом.

Мышцы — отдельные узловые швы, чтобы не нарушить их кровоснабжение. Апоневроз, каркас передней брюшной стенки, — особенно тщательно, прочной, нерассасывающейся нитью, П-образными швами.

— Внутрикожный косметический шов, — сказал я сестре, когда мы дошли до кожи.

Он — полковник. Человек, который ценит порядок и эстетику. Стандартный узловой шов оставит грубый, уродливый рубец-«гусеницу». Внутрикожный косметический шов — это дань уважения пациенту. Хирургия не только спасение жизни, но и качество этой жизни после.

Я взял тонкую нить монокрила три-ноль. Стежок за стежком, я сшивал края кожи изнутри. Снаружи оставалась лишь тонкая, идеально ровная линия. Когда шов будет снят, останется едва заметный, тонкий рубец.

— Асептическая повязка.

Час пятьдесят минут дня. Прошло пять часов и пятьдесят минут с начала операции.

— Последний шов, — объявил я, завязывая финальный узел и обрезая нить.

Я отступил от стола.

Руки