Битва за будущее - Юлия Александровна Зонис

заслонкой на углях обнаружился чугунок гречки литра на три, не меньше. В самой глубине — Николай еле дотянулся — стоял плоский, немецкий, наверное, котелок с чаем. От запаха еды Игнат проснулся, окликать не пришлось. Расселись на чурбаках возле печки: стол-то занят чем поважнее. Каша оказалась с маслом и тушенкой, чай — крепкий, с сахаром. Когда пили с настоящим сахаром, и не вспомнить — как-то грузовик захватили, там продукты, сахарин нашелся, но вот чтобы сахар…

Спохватился Игнат, и то, когда ложки зашкрябали по дну чугунка:

— Фиг ли жрем, Степанычу не оставили. И этому… — Он кивнул в сторону стола, где парень в халате все еще блестел инструментами.

Николаю стало стыдно, а парень, не оборачиваясь, ответил:

— Раненому есть нельзя, кишечник поврежден. А я ел уже.

Что он ел, было непонятно: чугунок-то в печке стоял полный до верха. Ну да жизнь такая, два раза никто не пригласит даже твою собственную кашу лопать. Но ложки все-таки отложили, Степанычу ли, доктору ли — не важно. Да и не голодные уже. Игнат опять завалился на лавку, Сашка остался у теплой печки, а Николай подошел к столу.

Парень копался в широко распахнутом животе, зашивал что-то. Из дыры торчали зажимы, марля, шланг непонятный. Крови Николай не боялся — не первый месяц война, а вот что удивило: Степаныч смотрел в потолок и не дергался, когда его внутренности протыкала иголка, совсем не дергался. Вспомнилось, как летом еще прилетела «Рама»: немецкий разведсамолет нашел партизанский лагерь. Бросились уходить — не успели, бомбардировщик в небе появился, три захода сделал. Ждали его, без потерь обошлись, а вот пожитки и немного оружия потеряли. И Агроному пальцы осколком раздробило. Агроном — прозвище за то, что пытался в лагере картошку посадить. Пальцы загнили, пришлось ночью в село пробираться, к фельдшеру. Тогда отряд недалеко от Васильевки располагался, а там фельдшер — неплохой человек. Так пока медицина Агроному пальцы отрезала, тот чуть палку не перекусил, которую ему между зубов вставили. И зрачки были больше глаз. А тут Степаныч спокойно в потолок смотрит, вроде бы отдыхает. И в сознании — это точно. Николай не удержался, спросил:

— Ему не больно?

— Нет, я наркоз дал. — Парень уже зашивал кожу на животе.

— Так он же не спит, — удивился Николай.

— Местный наркоз, спинальный. — Парень вздохнул, оторвался наконец от раненого и добавил: — Другой метод, не такой известный.

Американский, по ленд-лизу — понял Николай, но уточнять не стал. Спросил вместо этого:

— Тебя как зовут?

— Николай, можно Коля.

— Я тоже Николай, — протянул руку, но понял, что не к месту: врач все еще работал, бинтовал Степаныча. Спросил: — Как это тебе даже бинты сохранить удалось? Белые-белоснежные.

Коля — такое имя подходило ему больше, да и различать как-то надо — не ответил. Тогда Николай добавил, мирно, без напора:

— Да и вообще, откуда в лесу такая жрачка? И ты, врач, что здесь делаешь?

Коля уже снял с рук перчатки:

— Живу здесь. Считайте, что от немцев прячусь, чтобы с фашистами не тусоваться.

И то правда, Николай сам в отряде оказался, чтобы с немцами дел не иметь. А вот словечко незнакомое напомнило о странном говоре врача.

— Ты ж не местный, по разговору слышно.

— Не местный, — согласился Коля. — Я медицинский окончил, сюда на практику попал.

Ничего себе практикант, удивился Николай. Живот Степанычу сначала разрезал, потом зашил. Вот только как зашил? Может, это только со стороны кажется, что правильно сделано, а на самом деле все кишки не туда приставлены. Как знать? И почему у него все инструменты с собой? Или дезертир? Говорят, всех медицинских студентов на фронт врачами отправили, даже тех, кто доучиться не успел.

Непонятного оставалось много. Например, пробежав глазами по полкам, Николай не заметил запасов. Показалось, что, кроме котла с кашей, в доме нет никакой еды. Да и дом весь выглядел каким-то неправильным — слишком… негрязным, что ли. Будто в нем не молодой парень жил, а старательная баба, все чистившая и скоблившая с утра до вечера, одежду в сундуки убиравшая. Кстати, и одежды на гвоздях у двери никакой, и обуви — пусто.

Додумывал Николай уже лежа на полу, засыпая, не в силах справляться с навалившимся сном. Открыл глаза — маленькие окошки посветлели уже, но в избе темно, оно и снаружи в лесу света немного от того октябрьского неба. Поднялся. Степаныч так и остался на столе, спокойно спал, не пел и пузырей не пускал. Коля сидел, привалившись к стене, глаза закрыты. Рядом лежала книжка — та же, что и вчера, или другая, непонятно. Да важно ли? Николай взял ее в руки: «Военная медицина», учебник, Санкт-Петербургский медицинский университет имени Павлова. Санкт-Петербургский, старая книжка. Но главное, от души отлегло — не врал Коля, действительно студент-практикант.

На лавке заматерился Игнат, зацепил и уронил на пол стоявший у стены автомат. Все проснулись, засуетились, Сашка объявил, что пойдет искать жерди для носилок.

— Спасибо, Коля! — Николай протянул руку. — А лучше пошли с нами. Не остановятся немцы, придут по нашему следу и избушку твою найдут.

Говорил правду, большой риск для практиканта — на месте оставаться. Но и свое давил: как ни крути, а Степаныча-то нести придется. И страшно опять слушать, как он поет, смотреть на красные пузыри. Пошел бы Коля с ними — имелся бы при раненом доктор, все спокойнее.

— Останусь, за меня не беспокойтесь. — И, словно прочитав мысли: — А вот раненого оставлять здесь не стоит.

Сашка, отправившийся за жердями, тут же вернулся.

— Бор вокруг, стволы в обхват, — помялся и добавил тихо: — Если бы с крыши пару жердин содрать…

— Сдирайте, — махнул Коля, — мне они ни к чему, долго здесь не просижу. — Увидел недоуменные взгляды, объяснил как-то неуверенно: — Зимовать здесь все равно не придется, подожду немного, а там уйду.

Понял, что не объяснил ничего, покраснел — аж в сумрачной избушке заметно.

— И хотел бы остаться, так не умею в лесу зимовать.

Даже если врал практикант, что с того? Не немцам же их сдавать побежит: был бы предателем, не лечил бы Степаныча, да и их не кормил бы.

Перед расставанием опять пожали руки, и вдруг Коля побежал назад в избушку. Вернулся, придержал Николая за плечо, сунул прозрачный пузырек, внутри две таблетки.

— Обезболивающее. Дашь одну вечером, вторую утром. — Вздохнув, добавил: — Больше у меня нет. Не получил.

По бору идти было легко. Полянка с кстати подвернувшимися жильем и доктором скрылась