Небудущее - Владимир Сергеевич Березин

– Или ещё восточная мудрость, – сказал лепидоптерист. – «Когда караван поворачивает обратно, то последний верблюд становится первым». Особенно это верно в момент поиска дороги.

Потом они запели, и Наталья Александровна отчего-то растрогалась.

Лепидоптерист сидел за роялем и пел, а Пингвин подтягивал, бренча на гитаре.

– Ирония!.. – кричал он. – В жизни спасает только ирония. С иронией – как с лишним весом. Мы, толстяки, – замечательный народ, и между тем нет более тяжёлых в общении людей, которые, изнемогая, борются с ожирением. Как написал тот повесившийся цирюльник в предсмертной записке: «Всех не переброешь». Это вообще восточная традиция. Мне вот китайцы всё время говорили: главное в жизни – не потеть. У них такая идея, что надо всё делать медленно, а если потеешь, значит делаешь что-то неправильно, слишком быстро. Ещё в Китае говорят: если ты худой, то начальником тебе не быть. Даже в нэцках полнота показывалась как добро и богатство. С ленью вместе. Но поэтому именно мы, люди-пингвины, лучше всех понимаем в игрушках и сюрпризах…

Пингвин и сам напоминал сейчас упругую детскую игрушку.

В этот момент Наталья Александровна вспомнила модного китайского массажиста. Китаец делал массаж лица, но в этом была одна беда. После нескольких сеансов массажа лица всех клиентов становились скуластыми и косоглазыми.

Так и Пингвин – он был удивительно пластичен.

Это хотелось тоже записать в ежедневник, но он остался дома.

Лепидоптерист рвался к ней в гости, но Наталья Александровна решила, что нужно повременить пару дней или даже неделю.

Так говорил ежедневник.

А в нём, кстати, всё чаще стали попадаться чужие записи. Ну там сложилась страничка криво или слиплась, и вот могущественная рука безвременья промахнулась и стёрла – стакан, пингвина, беззащитное воспоминание о глупой ссоре. Новые записи были тоскливы и печальны, но всё так же перемежались цифрами.

Наталья Александровна представляла, как накануне Нового года зазвонит телефон и бодрый Пингвин повезёт её на праздник, покатится странным шаром, колобком по лестнице от подъезда. Повезёт её на старую дачу, уже обвешанную новогодней иллюминацией. Кинется к ней лепидоптерист, взмахнув руками, как бабочкиными крыльями.

А поутру она оставит его спящим и зайдёт в кабинет, увешанный рамками с бабочками, будто картинами – от пола до потолка.

Но ловец бабочек появился сам, без товарища.

Он возник на пороге её жилища, вернее, на экране домофона, что висел у её двери.

Нужно было посоветоваться с ежедневником, но времени не было.

Она открыла дверь.

После всего того, чего она ожидала, – смятых простыней и безопасного удовольствия – она вышла в душ.

Вернувшись обратно, она застала лепидоптериста уже одетым.

Он держал в руках её ежедневник.

Наталья Александровна хотела рассказать историю этой книги, но не успела.

Лепидоптерист засунул ежедневник под мышку и пошёл к двери.

Она не могла открыть рот, но он всё же обернулся и ответил на немой вопрос:

– Это не твоя вещь, не твоя. Нехорошо держать у себя чужие вещи.

Дверь хлопнула, а она так и стояла, завернувшись в огромное полотенце.

И тут в дверь постучали.

Не позвонили, а именно постучали.

Наталья Александровна сделала шаг вперёд, – верно, это было помрачение рассудка, и он вернулся, это была шутка, всего лишь шутка.

Но на экране были три мужские фигуры в угрюмых похоронных костюмах. Она узнала их – то были товарищи её прокурорского друга.

И они снова постучали.

Переходя в тональности от вкрадчивого стука до требовательного.

(песочница)

Таковы, скажем, песочница («формочка»), наполняемая в детских играх песком или снегом; либо сосуд и пребывающая в нём жидкость.

В. Е. Хализев. Теория литературы

Летом город пахнет бензином и асфальтом – днём этот запах неприятен, раздирает лёгкие и дурманит голову, но поздним вечером пьянит и дразнит. Город, выдохнув смрад днём, теперь отдыхает.

Проезжает мимо что-что чёрное и лакированное, несётся оттуда ритмичное и бессловесное, на перекрёстке можно почуять запах кожи – от дорогих сидений и дорогих женщин.

Интересно в городе жарким летом, когда ночь прихлопывает одинокого горожанина, как ведро – зазевавшуюся мышь.

Чтобы спрямить дорогу домой, Раевский пошёл через вокзал, где тянулся под путями длинный, похожий на тоннель под Ла-Маншем переход.

В переходе к нему подошёл мальчик с грязной полосой на лбу.

– Дядя, – сказал мальчик, – дай денег. А не дашь… – и он цепко схватил Раевского за руку, – не дашь – я тебя укушу. А у меня СПИД.

Отшатнувшись, Раевский ударился спиной о равнодушный кафель и огляделся. Никого больше вокруг не было.

Он залез в карман, и мятый денежный ком поменял владельца. Мальчик отпрыгнул в сторону, метко плюнул Раевскому в ухо и исчез. Снова вокруг было пусто – только Раевский, пустой подземный коридор да бумажки, которые гоняет ветер.

Раевский детей любил – но на расстоянии. Он хорошо понимал, что покажи человеку кота со сложенными лапками – заплачет человек и из людоеда превратится в мышку, сладкую для хищного котика пищу. И дети были такими же, как котята на открытках, – действие их было почти химическое.

И с этим мерзавцем тоже – пойди пойми, заразный он на самом деле или просто обманщик.

Не проверишь.

* * *

Под вечер он вышел гулять с собакой – такса семенила позади, принюхиваясь к чужому дерьму. Милым делом для неё было нагадить в песочницу на детской площадке.

Но сейчас на детской площадке шла непонятная возня – не то совершался естественный отбор младших, не то борьба за воспроизводство у старших.

Раевский вздохнул: это взрослые копошились там – то ли дрались, то ли выпивали. Да в общем, и то и другое теперь едино.

И тут Раевского резанул по ушам детский крик. Крик бился и булькал в ушах.

– Помогите, – кричал невидимый ребёнок из песочницы, – помогите!..

Что теперь делать? Вот насильники, а вот он, Раевский, – печальный одиночка. Куда ни кинь, всюду клин, и он дал собаке простой приказ.

Такса прыгнула в тёмную кучу, кто-то крикнул басом – поверх детского писка.

И вдруг всё стихло.

– Сынок, иди сюда, – позвали из кучи.

– Ага! – громко сказал Раевский, нашаривая в кармане мобильник.

– Иди-иди – не бойся.

Отряхиваясь, на бортик песочницы сели старик и девушка, за руки они держали извивающегося мальца – точную копию приставшего к Раевскому в переходе. Левой рукой старик сжимал толстый кривой нож.

– Да вы чё? – Раевский отступил назад; собака жалась к его ногам.

– Знаешь, Раевский, – сказал старик, – это ведь мы оборотня поймали. Хуже вампира; этот мальчик