"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

глазах бросились прочь из Сити — к реке, к паркам, туда, где еще остался кислород. Толпа мгновенно деградировала до стада. Банкиры, нищие, лорды смешались в единую, смердящую, перепуганную массу. Чины исчезли, остался голый инстинкт выживания.

Из дверей Банка Англии вываливались клерки, бросая мешки. Золотые монеты раскатывались по мостовой, но никто не смотрел вниз. В атмосфере, пропитанной тиоацетоном, желтый металл обесценился. Котировался только глоток чистого воздуха.

— Второй заход! — сдерживая тошноту, прохрипел я. — Добить! Сброс!

Катрины легли на новый курс. Вниз летели деньги. Идеальные подделки фунтов стерлингов. Сотни тысяч.

Когда вонь рассеется и люди вернутся, они найдут улицы, устланные купюрами. Осознание превратит эти деньги в мусор. Биржа встанет, а экономика, державшаяся на честном слове начнет буксовать.

Удар страшнее любой бомбардировки. Вместо истребления населения мы демонтировали само Государство.

Наблюдая за агонией города, я испытывал мрачное удовлетворение. Жестоко? Безусловно. Подло? Вероятно. Однако такова война, где вместо шпаги в ход идут химия и гиперинфляция.

Дышите глубже, господа. Это запах перемен.

Британия скалила зубы: с башен Тауэра, с лужаек Гайд-парка и застрявших в Темзе барж били пушки. Чугунные монстры давились дымным порохом, выплевывая ядра по крутой дуге. Но законы баллистики работали против них. Снаряды, теряя инерцию на полпути, с воем возвращались на головы канониров, круша черепицу и мостовые.

Чистой воды агония — ярость империи, поставленной на колени и вынужденной вдыхать собственные нечистоты. Достать нас они не могли при всем желании: углы возвышения никудышные, энергетика выстрела слабая. Ружейная трескота сливалась в сплошной гул, тысячи стволов салютовали отчаянием. Свинцовые пули, растеряв убойную силу на излете, стучали по обшивке сухим горохом, бессильные против многослойной ткани.

— Высота восемьсот! — Игнат утер рот рукавом. — Вышли из зоны вони, барин!

Ледяной сквозняк из бойниц выдувал остатки смрада. Стянув опостылевший респиратор, я жадно глотал колючий, чистый кислород. Тошнота отступала.

— Злятся, — механик отбросил маску, его лицо расплылось в шальной улыбке. — Бесятся, ироды! А руки-то коротки! Висит груша, нельзя скушать!

Экипаж ожил. Напряжение суток, страх перед неизвестностью и ужас от собственной химии лопнули перетянутой струной. Людей накрыла волна дикой, пьянящей эйфории. Пол-Европы осталось позади. Флот в Портсмуте догорал, столица мира захлебывалась в грязи, а мы, живые и недосягаемые, наблюдали за паникой муравьев.

— Получили⁈ — Федька бросил штурвал, потрясая кулаком в иллюминатор. — Это вам за крестовый поход! И за Игнатовское! Нюхайте!

Нервный, громкий смех, до икоты — заполнил рубку. Люди хлопали друг друга по плечам, кто-то пустил по кругу заветную флягу со спиртом.

— За победу! За Петра Алексеевича! За графа!

Я не мешал. Совершив невозможное, они заслужили минуту безумия. Сам я ощущал странную легкость, словно сбросил пудовый мешок. План сработал идеально. Мы не просто ударили — мы унизили. Унижение живет в памяти дольше боли.

— Сигнал эскадре: «Отход». Курс на восток. Домой.

Голос предательски дрогнул, но командирский тон я удержал. На мачте взвились флаги, и дирижабли начали ленивый разворот, демонстрируя полное пренебрежение к огню с земли. Миссия выполнена. Портсмут в руинах, Лондон в зоне бедствия, экономика в коллапсе. Вместо похода на Москву джентльменам придется отстирывать собственные штаны.

— Барин! — старый штурман Игнат сиял начищенным самоваром. Глоток из фляги ударил в голову, умножив хмель победы. — А глядите-ка! Забыли!

Он ткнул пальцем в темный угол рубки, за кожух привода.

— Ящик-то! Листовки. Чего балласт тащить, горючку жечь?

Действительно, ящик. Видимо, закатился в суматохе. Кряхтя и посмеиваясь, Игнат полез к механизму сброса. Движения его были размашистыми, лишенными точности.

— Сейчас, сейчас… Облегчимся… Пусть порадуются напоследок…

Склонившись над картой, я высчитывал курс, мыслями уже находясь в Петербурге, рядом с Анной, на докладе у Петра.

Смех перерезал металлический лязг.

Никакого мягкого бумажного шелеста — послышался тяжелый звук сработавшего замка бомбодержателя — тот что мы слышали над Портсмутом.

Внутри все обледенело.

Развернувшись, я увидел Игната, застывшего у стойки. Ящик был на месте. Хмельной румянец сменила мертвенная бледность, рот открылся в немом «О». Пьяная рука, промахнувшись мимо вспомогательного лючка для мусора, рванула аварийный рычаг боевой подвески.

— Ой… — тихо и как-то по-детски выдохнул штурман.

Из разверзнутого брюха «Катрины» выпала черная, каплевидная смерть.

«Дыхание Дьявола». Последний аргумент, который мы берегли для прорыва с боем.

Набирая скорость, она неотвратимо кувыркалась вниз.

— Нет… — пальцы до боли впились в рукоятки прибора. — Только не это…

Мы висели над самым центром, над излучиной Темзы, сердцем истории. Прильнув к окуляру, я молился всем богам, в которых не верил. Пусть река. Пусть парк. Пусть пустая площадь.

Но баллистика глуха к молитвам. Траектория вычерчивалась жуткая, бомба летела к цели, которую никто не выбирал, но на которую указал слепой рок.

Прямо на громаду древней крепости у воды. На символ британской короны.

Тауэр.

На сотне метров сработал вышибной заряд. Хлопок, облачко белого дыма, и контейнер исторг из себя первый часть «гостинца». Дождь из жидкого огня обрушился на Белую башню — сердце цитадели. Черепица брызнула крошевом. Это сработала вторая часть. Температура плавления стали не пощадила вековые дубовые стропила, уничтожила все за доли секунды.

Вспышка затмила солнце, навсегда впечатывая картину катастрофы в сетчатку. Следом накатила звуковая волна.

Тауэр превратился в факел. Древнее дерево, пропитанное вековой пылью, вспыхнуло порохом. Пламя вырвалось из узких бойниц, лизнуло зубцы стен и жадно перекинулось на соседние постройки.

Мертвая тишина в рубке заглушила даже стук крови в висках. Слышалось лишь сиплое дыхание Игната. Смех оборвался, эйфория испарилась, оставив на губах привкус пепла.

Мы перешли черту. Оставив позади обычную войну, мы совершили вандализм библейского масштаба. Уничтожили святыню.

— Твою мать… — выдохнул я.

Игнат сполз по переборке, обхватив голову руками. Плечи тряслись. Из горла штурмана рвался нечленораздельный, щенячий вой. Он упал на колени передо мной.

— Барин… Прости… Не хотел…

Первая волна ярости отступила. Орать? Глупо, сделанного не воротишь. Бомба упала, Тауэр горит. История пишется прямо сейчас.

Я прильнул к перископу.

Черный дым, смешиваясь с желтым туманом тиоацетона, рисовал полотна, достойные кисти Босха.

В голове щелкали варианты последствий. Провал? Повод для священной войны и сплочения нации?

Или наоборот?

Я с горечью вспомнил свое прошлое-будущее. Хиросима. Дрезден. Чингисхан. Запредельная жестокость ломает волю эффективнее стратегии. Унижение рождает злость, уничтожение символа — ужас. Ощущение тотальной беззащитности.

Если горит тысячелетняя крепость, не устоит ничто. Ни Виндзор, ни Парламент, ни особняк лорда-канцлера.

Мы продемонстрировали отсутствие тормозов. Мы — варвары, с которыми