"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

Мое сердце сжалось, а руки вспотели.

– С чего вы взяли, что мы с вами вновь увидимся? – не оборачиваясь, спросила я.

– А разве вы не хотите того же?

– Да! Мы прекрасно провели время, – рассмеялась Камилла.

– Я люблю гулять только ночью. С трех до четырех.

– Надо же, мы тоже. В таком случае будем встречаться ночью.

Тео захлопнул дверь машины, и они с Камиллой уехали.

Голос поэта еще несколько часов звучал в голове, а все это время с лица не сходила улыбка. Я не понимала, что испытываю, но знала одно – мне хорошо рядом с новыми знакомыми. Рядом с Тео.

В следующий раз мы встретились через пару дней. Тео был старше меня на восемь лет, а Камилла – моя ровесница. Она оказалась невероятной болтушкой, но настолько образованной и разумной, что я слушала ее с превеликим удовольствием.

Потом мы начали видеться практически каждый вечер. Тео с Камиллой подъезжали к моему дому, забирали меня, и мы ехали гулять. Они не соврали и действительно приняли правила игры – больше ни разу не попросили показать лицо. Наоборот – только поддерживали мое желание скрываться. Однажды они признались, что таинственность вдохновляет их. В тот момент я почувствовала себя самой счастливой на свете, так как была уверена: если наше общение прекратится из-за моего уродства, я не переживу этого.

Мне искренне нравилось гулять в их компании и нравилось разговаривать с ними. И еще мне нравилось чувство, которое я испытывала в это время. Тео с Камиллой, сами того не подозревая, помогали мне обрести меня. Меня настоящую. Когда мы сидели на лавочке или заходили в паб, я забывала о своем лице. Я становилась другой.

Нередко, глядя на Тео и Камиллу, я представляла, что они – наше с братом отражение. И в этом отражении у Калверта была красивая сестра, и он не знал душевных терзаний: не прятался, не пил и не гулял. Он жил, смеялся, читал книги и ходил в театры.

Сперва это было глупой шуткой, а после я уже не могла отделаться от мысли, что Камилла – настоящая сестра Калверта; фея, сошедшая с полотен, которые так сильно любил Гарольд Телфорд.

Про себя я стала называть сестру Тео Камиллой Телфорд.

Помню, мы как-то сидели в пабе, Тео ушел за выпивкой, а Камилла спросила меня, почему я прячу свое лицо:

– Ты стыдишься чего-то? Если у тебя кривой нос – это не страшно. Страшно – когда кривая душа.

– Кривая душа? – удивилась я.

– Ох, ты знаешь, красивые изречения не моя сильная сторона, но придет время, и я буду вещать со сцены «Друри-Лейн»[40]. Обо мне узнает весь Лондон!

– Так любишь театр?

– Жить без него не могу! Не стану актрисой – буду драматургом. Я так решила. Мне обязательно нужно попасть за кулисы.

Я улыбнулась. Мне определенно нравилась Камилла. Было в ней что-то, что невероятно притягивало. Она напоминала океан: глубокий и неизведанный.

И все же особенно сильно меня привлекал ее старший брат. Он не казался мне уникальным; его стихи в чем-то и вовсе были посредственными. Но почему-то каждый раз, когда он смотрел в мои глаза, мне становилось трудно дышать.

Но, гуляя с друзьями, я понимала – счастье недолговечно, поэтому каждую ночь ждала какого-нибудь подвоха. Думала, что меня заметит брат или, чего доброго, отец.

С Калвертом после нашей первой и последней совместной вылазки я больше не разговаривала. Заходить он ко мне перестал. Только от мисс Нормы я узнавала новости о брате. Он запил еще сильнее. А когда она сказала, что однажды издалека приняла Калверта за Майкла, мне стало горько до слез.

Признаться, я хотела с ним помириться; хотела рассказать о своих друзьях и о том, что испытываю. А чувствовала я счастье. Настоящее, неподдельное. Но когда уже было намеревалась передать через Норму брату записку с просьбой прийти ко мне, случился очередной удар. Калверт снова обидел меня. Он окончательно присвоил себе мою личность и мой труд. Такое я простить не смогла.

Примерно в конце лета в Лондон приехал журналист американской The New York Times. Он посетил выставку моих работ, а после заявился к нам домой, прося брата об интервью. Это была неслыханная наглость!

С самого начала мы с Калвертом решили, что он не будет общаться с газетчиками. Стоит поговорить с одним – за ним потянутся другие, а там, чего доброго, выяснят, кто на самом деле скрывается под псевдонимом Скарабей.

Тогда, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, Калверт наплевал на все наши договоренности и дал огромное интервью американцу. Сперва я злилась из-за того, что брат нарушил наш уговор, но, когда прочла весь текст, меня обуяла такая ярость…

К тому же именно в это время меня настиг творческий застой. После случая на выставке я впала в глубокую апатию. Садясь перед мольбертом, долго размышляла: что же изобразить. Когда я брала в руку кисточку, мне начинало казаться, что я пропадаю; становлюсь прозрачной.

И в этой ужасающей ситуации интервью Калверта меня просто уничтожило!

Газетчик оказался тем еще любителем эпитетов. В своей заметке о выставке он умело жонглировал такими словами, как «открытие десятилетия», «настоящее дарование», «гений», «чувственно», «великолепно», «картины имеют голос».

Рецензия заканчивалась так:

«Калверт Телфорд – будущее мирового искусства. Он уже показал, что его творчество не только для англичан, оно открыто для всего мира. Его картины поймут повсюду, а его сюжеты – голос, который будет звучать сквозь века. Не удивлюсь, если через