"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

Я снова принялась за работу. Удивительно, но чудовищная меланхолия сменилась невероятными творческими усердием и рвением. Я выдавала по картине в день. Сюжетам не изменяла – они по-прежнему оставались такими же безумными. Но однажды в пылу работы я забыла подписать холст.

Узнала я об этой чудовищной оплошности из газеты.

В то утро Норма принесла свежую прессу – не иначе как для того, чтобы позлорадствовать надо мной.

– Слышь, чудачка, ты хотя бы свои сумасшедшие каракули не забывай подписывать, – сказала она и водрузила на стол тарелку с кашей. – Мистер Майкл вне себя от злости.

Она достала из передника свернутую в трубочку газету и, расправив ее, ткнула пальцем в первую полосу:

«Скарабей впервые подписал картину своим настоящим именем! Означает ли это, что художник решил отказаться от псевдонима?»

Статья гласила, что видный британский политик приобрел одну из последних работ Скарабея в свою коллекцию, однако спустя пару дней заметил, что полотно не подписано. Он обратился к агенту и по совместительству отцу молодого художника, и досадное недоразумение было тут же устранено. Но то ли в спешке, то ли специально Скарабей начертал на холсте свое настоящее имя. Политик с радостью забрал работу и уже через пару дней выставил ее на аукционе как единственную, которую «великий Скарабей подписал своим именем». Конечно, картина тут же ушла за баснословную сумму – денег хватило бы на покупку квартирки на окраине Лондона.

Я дочитала статью и с омерзением отбросила газету. Замешательство сменилось опустошенностью. Я не могла поверить, что родной брат опять предал меня!

Отец был не лучше: он придумал, как заработать еще больше денег, и потребовал, чтобы я перестала подписывать свои работы.

– Эти богатые идиоты решили с нашей помощью сколачивать капиталы в этот кризисный для всего мира момент! Жадные мерзавцы, – вынес вердикт отец, уперев руки в боки. Он глядел на мои последние работы. – Все! Никаких лживых имен! Теперь подпись в углу картин – прерогатива твоего брата. Ты рисуешь, он подписывает. Все сделаем эксклюзивом и продадим втридорога.

Пока в возбуждении отец ходил по чердаку взад-вперед, закидывал меня требованиями к сюжетам, к копиям, я, ссутулившись, смотрела в стену, которую разрисовала, будучи ребенком. Мои конечности онемели, в душе свистел знойный ветер, и казалось, я лечу с бешеной скоростью в бездну.

– Ты уяснила? – Отец подошел ко мне и грозно посмотрел в глаза. – Работай!

– Как скажешь.

Но выполнять его требования я не собиралась. Ни одного. Вместо этого я решила показать миру истинную себя.

В тот день я вновь нарядилась «девушкой из прошлого века», как называл меня Тео.

Время перевалило за пять вечера, когда я вышла из дома. Я так волновалась в тот момент! Но небеса мне благоволили, и улица была пуста.

Я намеревалась добраться до картинной галереи, найти зал с работами Скарабея и во всеуслышание объявить себя автором: я перестала тревожиться, хотя и понимала, что план может с легкостью пойти прахом.

До здания галереи я добралась без особых затруднений. Но, стоило зайти в помещение, все тело сковало болью волнения. Внутренности стягивало. Я не знала, как вести себя в обществе, что говорить. Страшилась своего признания…

Стоило войти в «свой» зал, ноги тут же подкосились и меня накрыла паника: посетителей оказалось намного больше, чем я себе представляла. Эта выставка открылась несколько дней назад, и народ только начинал знакомиться с моими новыми работами. Я и вообразить не могла, что люди способны собраться в таком количестве в одном месте. Стоял гул. Сложно сказать, сколько было представлено работ… Двадцать? Тридцать?

– Минуточку внимания, – уверенно сказала я, хотя колени дрожали, а перед глазами плыло. На миг мне показалось, что от волнения и страха я потеряю сознание и не успею сказать главное. Эта мысль стала совсем уж реальной, когда несколько десятков пар глаз устремились на меня. – Эм… ну…

Я заставила себя собраться: вдох – выдох – снова вдох.

Напряженной рукой с вытянутым указательным пальцем я очертила в воздухе полукруг.

– Вам врали. Автор всех этих работ – не Калверт Телфорд, а я, Дебра Телфорд, его сестра.

Помещение утонуло в гробовом молчании. Все смотрели на меня с недоумением и любопытством.

– Ты что, в гарем собралась? – взволнованно спросил какой-то мужчина. – Для чего весь этот маскарад?

Я повернулась на голос. Говоривший стоял не так далеко от меня, а на его носу покоились очки-лупы. Стекла в них были феноменальных размеров – толщиной чуть ли не с мизинец.

Занеся руку над головой, я развязала узелок и сбросила с лица платок. Некоторые мужчины отступил назад, женщины ахнули – кто-то из них даже упал в обморок.

– Боже милостивый! – взвыл все тот же незнакомец. – Да у нее заячья губа!

Я сглотнула, чувствуя, что еще немного – и дам деру. Решаясь ехать сюда, я не учла одного: «А что делать после громкого заявления?»

– Знаешь что, прокаженная, ступай отсюда по-хорошему. Смотритель! – закричал все тот же мужчина. – Много вас таких, любителей присваивать себе чужое творчество. Да и как, скажи на милость, такая, как ты, к тому же женщина, могла создать все эти шедевры? Только мужчины способны на такое! Или ты из суфражисток? Совсем уже с ума сошли – выдают чужое творчество за свое! Не трать время на глупости и иди занимайся хозяйством.

И тут неожиданно для меня вся мужская часть зала загоготала, будто услышала первоклассную шутку. Смех доносился со всех сторон. Он кружил, кружил и все набирал скорость. Немногочисленные женщины и девушки стояли молча.

– Женщины совсем спятили от безделья! – выкрикнул кто-то.

– Запереть их надо, и дело с концом. Их задача – рожать и готовить.

– Правильно! Искусство за