"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

– Да! Женщинам не хватает извилин в мозгах, чтобы творить!

– Все, что они создают, – посредственность.

Мужчины еще долго насмехались, я же стояла, онемев. Мне не верилось, что это происходит на самом деле. Я не понимала – почему мужчины лучше женщин? Брат никогда не принижал меня, а тогда все эти люди кричали: я не могу рисовать только потому, что родилась не такой, как они.

Дождавшись, когда мужчины закончат восхищаться собой, я спросила:

– А теперь вы понимаете, почему меня скрывали от общества? Почему моя семья решила выдавать за художника Калверта? Говоря вашими же словами – кто из вас стал бы восхищаться картинами, которые вышли из-под руки такой, как я?

– Что за нелепица! – крикнул кто-то. – Уведите отсюда это чудовище!

Охрана, наверное, уже бежала к залу – я не слышала топот их ног, но представляла. Вот они летят, размахивая дубинами; расталкивают людей, лишь бы пробраться на голос, просивший о помощи.

– Художник – я! Эти картины рисовала я! Со всеми рвением и страстью! Вы любите мои работы!

Я заглянула в лицо каждому посетителю выставки. Ничего, кроме омерзения, их физиономии не выражали. Людям передо мной претила одна только мысль о том, что они восхищались творчеством урода в женском обличии. Красивых персон, привыкших жить в роскоши, отравляла даже малейшая мысль о том, что они преклонялись перед чудовищем.

И тогда я с ужасом осознала, что, если докажу свое авторство, общество тут же откажется от картин; они сожгут или выбросят их. В первую очередь богачи покупали не искусство, а имя художника, его красивое лицо, эпатаж и скандальность. Калверту всего этого было не занимать.

По сути, коллекционерам было плевать на меня и на мое искусство. Это так четко прослеживалось в их взглядах, мимике и жестах, что я решила поскорее убраться.

«Так что же, получается, я никто?» Но в тот момент, один из самых трудных в моей жизни, я вспомнила о Гаспаре. Француз влюбился именно в мое творчество, а не в репутацию брата. Его интересовали картины, а не то, что Калверт умел привлечь каждого встречного.

– Какие же вы все недалекие люди, – выплюнула я напоследок. Нижняя губа задрожала, на глаза навернулись слезы. – Вы недостойны этих картин!

Потеряв контроль, я направилась к ближайшему холсту. Люди в ужасе расступились. Кто-то снова ахнул. Подойдя к картине, я безжалостно сорвала ее со стены, бросила на пол и, вопя, начала топтать. В этот момент в зал прибежали два смотрителя – мужчины средних лет с пышными усами. Они скрутили мне руки как раз в тот момент, когда я принялась рвать холст.

– Я имею право уничтожать эти картины! Потому что это я их создала! Я! Только художник может расправиться с тем, что вышло из-под его руки!

Смотрители поволокли меня из зала. Вслед нам смотрели несколько десятков недоуменных и напуганных глаз. По моим щекам градом текли слезы. Лицо горело от гнева и истерики, делая из меня еще большее посмешище.

– Недалекие! – смачно крикнула я, еще раз развернувшись к толпе. Смотрители попытались вернуть меня в привычное положение, но я не давалась, извиваясь. – Я презираю себя за то, что когда-то боялась вас! Вы все ничтожества! Пустое место! Оболочка! Думаете, такие прекрасные-распрекрасные. А-а-а не-е-ет, вы смрад! Вы гнилые и безжалостные!

И тут, неожиданно для себя, я заметила в толпе Тео и Камиллу. Они, по-видимому, спрятались за кем-то, ведь сразу я не увидела их, хотя и старалась изучить лицо каждого посетителя. Тео смотрел на меня с ужасом, а Камилла тихо плакала, опустив руку на грудь и пытаясь сдержать рыдания. Когда молодой человек понял, что я их заметила, он виновато опустил взгляд в пол. Камилла не отвернулась.

– Твари, – прошипела я.

В этот момент мужчины скрутили меня еще сильнее. Вот им точно было все равно, кто я – мужчина или женщина. Они презирали всех одинаково.

– Вот же гусеница! – сказал брезгливо один из них.

Смотрители закрыли меня в кладовке со швабрами, а сами вызвали полицию. Когда меня привезли в участок, пришлось несколько раз повторить, кто я и откуда взялась. Оказывается, допрашивающий меня сержант Лонг был наслышан о семье Телфордов, поэтому сильно удивился, что я одна из них, да еще и близнец Калверта.

– У мистера Майкла только сын, – повторял он на все мои заявления. – Известная личность, как и его дед.

Чтобы подтвердить, что я та, за кого себя выдаю, в участок пригласили моего отца. Когда он пришел и увидел меня в мамином платье и без повязки, его лицо исказила гримаса ненависти, и он отвернулся.

– Нацепи на себя что-нибудь, – процедил Майкл.

– Дайте любую ткань, пожалуйста, – сказала я мистеру Лонгу, который сидел за столом. Тот сразу протянул мне свой платок (не первой свежести). И с такой радостью, что я даже ухмыльнулась. Видимо, блюститель закона уже давно хотел, чтобы я прикрылась, но не знал, как деликатно об этом попросить. Все-таки было в нем что-то человечное.

– Итак, мистер Телфорд, – сказал мистер Лонг, когда отец сел на стул напротив меня. – Вы знаете эту девушку? Это ваша дочь?

Майкл сжал кулаки и уставился на стол.

– Моя, – не глядя на сержанта, все-таки сказал он.

– Ее имя Дебра Телфорд?

Отец медлил с ответом. Он закрыл глаза и процедил:

– Да.

– Любопытно, – хмыкнул сержант. – О ней никогда не писали в газетах. К чему это говорю? Моя матушка, упокой Господь ее душу, интересовалась живописью, и особенно – коллекцией вашего отца. Когда он скончался, об этом писали все газеты, а еще о том, что у него родился внук. О девочке не шло даже и речи.

– Журналисты что-то напутали – с ними такое