"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

Калверт. Даже не Скарабей. Брат, утверждавший статью перед публикацией, нарушил еще один наш уговор. Он обещал, что будет всегда говорить: «Перед вами картины Скарабея!» Не Калверта Телфорда, а Скарабея! Однако в том интервью…

…В том интервью восхваляли и любили не мои работы. Любили работы Калверта. Дебры в этот момент, впрочем, как и всегда, не существовало. Мой труд присвоил себе другой человек. И самое ужасное – когда-то я сама на этом настояла.

Вскоре пришла меланхолия[41]: я перестала вставать с кровати, рисовать, гулять. Ночью я слышала шум автомобиля Тео, но не выходила из дома. Даже не выглядывала в окно – не было сил. Друзья безуспешно приезжали три или четыре раза, а потом перестали наведываться. Признаться, я немного успокоилась. Тогда мне хотелось повернуть время вспять. Перемотать жизнь назад и отказаться от безумной идеи брата посетить выставку. Забыть Тео с Камиллой. К маминым платьям я тоже перестала прикасаться, боясь, что, надев их, снова захочу прогуляться по набережной; снова захочу поговорить об искусстве с друзьями; снова захочу обрести свободу.

Нет, говорила я себе, ты заключенная. Твое место – чердак. Забудь о свободе.

Эти слова стали моей ежедневной молитвой, которая не помогала. Я не выздоравливала. Я все так же хотела показать себя; хотела заявить о себе.

Радовало лишь одно, что спустя примерно неделю я все же вернулась к живописи – желание создавать картины было сильнее обиды и злости.

Тысяча девятьсот двадцать восьмой год стал для меня переломным. Я не могла мириться с воровством, злилась на собственные картины и отчаивалась стать здоровой.

Пока я медленно угасала в своей холодной обители, брат и отец кутили на деньги, полученные за мои полотна. И если выходки Майкла меня не волновали, то Калверта я считала предателем. Каждая его попойка – как яд, впрыскиваемый ржавым шприцем.

Следующий год прошел без особых волнений: я писала картины, отец их продавал. Все изменилось в тысяча девятьсот тридцатом – я перестала брать в руки кисть. Поначалу никто этого не замечал. Я знала, что из-за мирового кризиса[42] покупателей у нас стало меньше, да и оставались запасы картин, поэтому какое-то время была спокойна. Но запасы стремительно пустели, а некоторые люди продолжали коллекционировать мои работы. Из-за этого я начинала страшиться и ждать, когда же Майкл поймет, что его «раб» не пишет.

Это было самое тяжелое время моего творчества. Публике по-прежнему нравилось мое искусство, мне – нет. Я теряла себя. Художник может вынести многое, но потеря голоса – страшнее всего.

День, которого я так боялась, выпал на февраль – отец вечером ворвался ко мне с воплем:

– Где новые картины? Отвечай, мерзавка! Где картины?!

Отец подошел так близко, что я впервые за долгие годы смогла его рассмотреть: осунувшийся, с поседевшими волосами и, видимо, начинающимся облысением. Он был мне отвратителен. Старость его уродовала.

– Ты что это, решила остаться без еды?!

Я молчала.

– Язык проглотила?!

Не выдержав, Майкл со всей силы ударил меня по щеке. От боли и обиды я закрыла глаза.

– Если к утру не будет картины…

– То что? – не выдержала я и крикнула. – Убьешь меня?!

Отец тяжело дышал, его щеки порозовели.

– Всегда хотел, – прошипел он и захлопнул за собой дверь.

Святые небеса, как же я разозлилась! На меня разом обрушились все детские воспоминания, все ярость, боль и обида за многолетние унижения. Я вскочила и со всей силы пнула мольберт. Попыталась сломать его, но не вышло. Бессилие накрыло меня так же быстро, как и ярость: я упала на холодный пол и завопила. Я вопила так долго, что, когда пришла в себя, горло безумно саднило, а руки были исцарапаны в кровь.

Окончательно успокоившись, я вернулась к мольберту. Я должна была продолжать писать: другого способа сохранить свою жизнь у меня не было. Правда, мольберт начал коситься, поэтому пришлось его подвязать, дабы он не упал.

– Какой черт дернул меня повредить ножку, – пробубнила я.

Я закончила писать на рассвете.

Новая картина получилась темной и безжалостной. На ней я изобразила последствия аварии на железной дороге – старика переехал поезд. В его животе вместо внутренностей копошились толстые черви. Они стремились выбраться наружу, а выбравшись, пожирали тело своего мертвого владельца, становясь все больше и больше. Эдакие паразиты, превзошедшие всех и вся. Когда я закончила писать картину, меня вывернуло наизнанку – блевать было почти нечем, вышли лишь желудочный сок и остатки ужина.

Когда утром за картиной пришла Норма, она скривилась так, будто лично пережила Великое зловоние[43].

– Сукина дочь… ты что здесь натворила? Воняет так, будто кто-то помер, – только и сказала она, а потом резко замолчала.

Обычно, забирая готовые холсты на сушку, карлица всегда их комментировала. В такие моменты она называла меня «бесноватой» или «чокнутой» и сокрушалась, что меня не сдали вовремя в Бедлам[44]. Но в то утро промолчала даже она.

Пока Норма копошилась около мольберта, я без сил лежала на кровати и притворялась спящей. Когда карлица ушла, я с трудом повернулась на бок и осмотрела комнату: Норма так и не забрала горшок с рвотой, зато картины нигде не было видно. Это успокаивало. Однако энергии по-прежнему не было – в новую работу я вложила слишком много сил и эмоций.

Отвернувшись к стене, я провалилась в глубокий сон. Мне снился дедушка, которого я видела лишь на старых фотокарточках. Я призналась ему, что скучаю и что очень его люблю. Он, в свою очередь, обнимал и говорил, что любит не меньше. Во сне я плакала, а когда проснулась, подушка оказалась сырой от слез.