"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

Стало холодно. Потом тело опоясал жар.

Я решила добраться до кровати и перевязать живот. Кое-как доползла до нее, перехватила рану платком и снова провалилась в сон, на протяжении которого не прекращала рисовать своих любимых чудовищ. А проснувшись, поняла, что безумно хочу работать, поэтому взяла в окровавленные руки дедушкину кисточку и нашла новый холст. Обычно я заранее придумывала сюжет, а тут решила отдаться мимолетной фантазии: «Что первое придет в голову, то и воспроизведу».

Когда я окунула кисточку в черную краску и навела ее на холст, в голове будто что-то вспыхнуло. Думаю, если бы у идеи было физическое проявление, то обязательно такое – яркое, доводящее до мурашек.

Я увидела себя со стороны. Свои глаза. Свои эмоции. Свои потаенные желания.

Глаза. Я решила писать глаза мужчины и женщины. Калверта и свои, ведь мы близнецы, единое целое. Обличить в картине нашу ложь, рассказать историю от рождения до неминуемого конца. Мужчина прятался за женщиной, женщина спасалась в мужчине.

При этом картина очень сильно напоминала меня в жизни – отец, Тео и Камилла видели только мои глаза. Нижняя часть была для них скрыта тканью. На картине же я и вовсе отказалась от прорисовки рта. Глаза… Зеркало души.

Когда я взялась за свою последнюю картину, мне оставалось жить несколько дней. И я это знала. Не знала лишь того, что будущий шедевр станет клеткой для частицы моей души. Для осколка, насквозь пропитанного злом и обидой.

Мое тело с головой утопало в лохмотьях и сумраке мастерской. Только тонкие, изящные и на вид мягкие руки выглядывали из-под них.

Мне было всего девятнадцать.

Дрожащие пальцы с трудом сжимали древнюю кисть, изрезанную египетскими письменами. Я макнула инструмент в черную краску, а после коснулась холста – нарисовала первую линию будущего шедевра. Дугообразную, плавную, точную, как порез от остро заточенного кинжала.

Из маленького круглого окна, расположенного под потолком, в сырую комнату пробивался лунный свет. Он освещал разрисованные деревянные стены и потертый ковер, изуродованный засохшими пятнами краски и каплями свежей крови. На ковре стоял широкий табурет; на нем – палитра, керосиновая лампа и некогда белое полотенце, которое сейчас было запачкано разными цветами.

Темное помещение пропитал кислый смрад смешавшихся запахов красок, растворителя, пота, человеческих испражнений и гниющего тела.

В тесной комнате, кроме меня, был еще мой брат. Брат, который уже не дышал.

Тревожное безмолвие нарушали только тяжелые, прерывистые хрипы – я работала до изнеможения, – а также едва уловимый шорох. Это ворсинки кисти касались холста, будто щекоча его. Неровная поверхность ткани напоминала мурашки.

Пока я рисовала, моя душа разрывалась от боли и обиды, а сердце наполняла горечь. Меня одолевал гнев, злость высасывала из внутренних органов жизнь, горло будто опоясала невидимая проволока, пропитанная ядом. С каждым новым штрихом кисти ярость все сильнее впивалась в юную кожу, скрытую под лохмотьями.

Штрих. Еще один. Я рисовала по две радужки и по два зрачка в каждом глазу. Люди говорили, что это «дьявольские очи», а те, кто ими обладает, обладает и невероятной злой силой.

Меня привлекали ненормальность, сюрреализм, дуализм: глаза принадлежали не мужчине, не женщине, а одновременно двум полам. Левое око было мужским, правое – женским. Над левым нависло тяжелое веко, правое казалось легче воздуха. С одной стороны прорисовывались грубые черты, с другой – мягкие.

На этой картине – мой брат и я.

Я создавала то, что не могла облечь в слова и произнести. Казалось, рисуя, я исповедовалась и раскаивалась в своих грехах и запретных желаниях.

Моя рука дрожала. Невидимая проволока все сильнее стискивала шею, а кровь пульсировала так, словно намеревалась разорвать не только кожу, но и сосуды. Рисунок становился рваным, эмоциональным. Я писала его в предсмертной агонии.

Багровое пламя в лампе запрыгало и на краткий миг озарило мою мраморно-бледную руку. Почерневшие вены омерзительно вздулись. Набухшие линии напоминали змей, ползущих к холсту. И пальцы… они были в засохшей крови.

Я намеренно заключала в картину все плохое, что пережила: все зло, что касалось моего сердца, всю боль, что мне пришлось испытать. А еще – частичку себя. Из кисточки на холст переходила черная энергия, ранее пульсировавшая в венах. Легкая, словно дымок, поднимающийся от костра, она впитывалась в картину и придавала ей невероятный магнетизм. Я не обращала на это внимания, все казалось мне предсмертной игрой воображения.

Тем временем нарисованные глаза становились проводниками в потусторонний мир.

Прошло не менее пяти кропотливых дней, прежде чем картина была закончена и я с трудом накарябала в правом нижнем углу: «Скарабей». Но, завершив работу, я не отложила египетскую кисть и не убрала краски.

Несмотря на свое тяжелое и рваное дыхание, несмотря на смрад, что витал на чердаке, поглощенная ненавистью к отцу, я сильнее сжала кисть. Я вдавила ворс в черную краску, подняла руку над законченной работой и разделила правую и левую части лица египетским символом анх. Я словно поставила на картине печать: ровно посередине нарисовала магический крест, символизирующий бессмертие. Над бровями появилась горизонтальная черная линия, меж глаз пролегла вертикальная, с петлей на конце. Т-образная фигура, увенчанная сверху кольцом:

По незнанию я связалась с древней магией, не до конца понимая, что натворила.

Именно тогда я заперла внутри картины все плохое в надежде, что теперь уйду со спокойной душой, – живопись была для меня исповедью.

Если бы я только знала, что создала зло, если бы знала, что отколола часть собственной души. Не мыслила я и о том, что если одной половине моей сущности суждено было отойти в мир иной вместе с телом, то второй предстояло скитаться по этому миру, принося людям боль и страдания.

Я заперла себя в картине. И