"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

В реальности всё оказалось куда более странно: мама с папой напряженно смотрели срочный выпуск новостей (до топтавшегося в прихожей Аркаши доносились слова «Черномырдин», «освобождение от должности» и «экстренный указ») и на его появление откликнулись неопределенными приветственными звуками.

Пух поначалу испытал облегчение, но сразу же страшно обиделся: ничего, что на него дважды за день было совершено вооруженное нападение?! Он демонстративно покряхтел и даже немного застонал, но родители не отлипали от телевизора — только профессор Худородов зачем-то попросил сына передать привет родителям Крюгера. Ну и ладно! Сами еще потом пожалеют! (О чем именно мама с папой должны были пожалеть, Аркаша еще не решил.)

— Васильевна с физруком воообще заболели, — заметил Новенький.

— Ага, заболели, — саркастически передразнил Крюгер. — Стаканыч, понял, стопудэ синячит. А Васильевна, по ходу, просто дома чаи гоняет — завучиха сказала, что она в отпуске.

— В отпуске по состоянию здоровья, — уточнил Пух. — Это и значит, что она заболела.

Никто из них не знал, что еще в Танаисе у исторички произошла серия микроинфарктов, и сейчас их учительница лежала в стационаре кардиологической больницы Железнодорожного района. У врачей было также подозрение на инсульт — соответствующих симптомов не было, но Ольга Васильевна перестала разговаривать.

Про Степан Степаныча, правда, Крюгер попал в точку — физрук страшно, по-черному запил, чего никогда раньше себе не позволял. Ну, почти не позволял: пил он с удовольствием и регулярно, но понемногу — там сто грамм, тут пятьдесят…

— Всё, пришли.

Новенький всё еще стеснялся развалины, в которой они с бабушкой жили, и постоянно норовил распрощаться с друзьями пораньше.

— Попизди еще, — хмыкнул Крюгер, дал Степе несильный дружеский поджопник и рванул вперед. — Кто последний до хаты, тот лох!

Новенький, который всегда велся на такие заходы, припустил за Витей. Пуху никуда бежать не хотелось, но оставаться одному посреди кромешной нахаловской тьмы хотелось еще меньше, поэтому он сказал себе, что никакой он не лох, в детских соревнованиях участвовать не будет, а просто чуть ускорит шаг.

Пух побежал за друзьями, задыхаясь и сопя. Оставаться в темноте одному не хотелось так сильно, что друзей он в конце концов догнал (не забыв мысленно поставить себе пятерку по физкультуре).

5-я линия встретила их приглушенным криком Бабы Гали.

— Степа! Степа!.. — неслось из обгоревшего дома.

Пух замер. Побледневший Новенький трясущейся рукой потянулся к дверной ручке. Крюгер оттолкнул его, дернул дверь и ворвался в комнату.

— Степа-а-а! Степа-а-а! — доносилось из темноты. Бабушкин голос звучал хрипло — кричала она, видимо, давно.

Новенький грохнул кулаком по выключателю.

Кроме лежащей в кровати Бабы Гали и забившейся от страха в угол кошки, дома никого не было.

— Ба, что случилось?! Я здесь! Что такое?!

— Степа, кого ты привел?! — бабушка не переставала кричать. — Кого ты привел?! Что ты наделал?!

Пух, всё еще пытавшийся отдышаться, сказал:

— Не волнуйтесь, уф, пожалуйста, мы Степины друзья, фух…

— Я не про вас, ребятушки, — вдруг спокойно ответила старушка, глядя в потолок незрячими глазами.

— А про кого? — осторожно спросил Новенький, волосы на затылке у которого встали дыбом.

— Про того, кто спал под курганами.

41

То, что Сережа Питон вдруг начал подолгу зависать в туалете, должно было бы обеспокоить его родителей — как известно, ничего хорошего подросток часами в туалете делать не может. Но с родителями у Чупрова не задалось. Мама Оксана работала, как она это называла, танцовщицей (на самом деле — стриптизершей в ресторане близлежащей гостиницы «Ростов») и не совпадала с сыном графиками — днем она спала, а во всё остальное время ей было не до него. Зато папы у Питона были многочисленные и разные — некоторые делали вид, что его не существует; другие, дыша перегаром и другими взрослыми запахами, учили его быть нормальным пацаном; третьи, словно ощущая свою вину непонятно за что, давали Питону денег на карманные расходы, а также приносили сникерсы и приторные жвачки «Бомбибом» с беспонтовыми вкладышами, которые в школе совершенно не котировались. Общее у всех было одно: довольно быстро они куда-то исчезали, освобождая место для следующего папы. Имен Чупров запомнить не успевал.

Пятилетняя сестра Муся после Смешной Шутки со щенком, которого тоже притащил один из пап, перестала разговаривать и, как это называла мама Оксана, «приболела» — забыла, как есть (кормить ее приходилось с ложечки) и спать (отчего у нее начались обмороки и галлюцинации). В мамином графике на всё это абсолютно не оставалось времени, поэтому Мусю еще полгода назад отправили к двоюродной бабке в Егорлык — с тех пор Питон сестру не видел и особо о ней не вспоминал.

Короче говоря, ломиться к нему в туалет и спрашивать, чем он там таким занимается, было некому. Оно и к лучшему: если бы кому-то всё же пришло в голову это сделать, этот кто-то четко разделил бы свою жизнь на до вторжения и после. Если, конечно, вообще выжил бы.

В туалете (как говорил кто-то из пап, «в совмещенном санузле») Питон стоял, опершись на раковину, и подолгу разговаривал со своим отражением в зеркале.

Точнее, Питон, чьи губы были растянуты в неестественной улыбке, молчал.

А вот его отражение — говорило.

— Пока я спал, вы стали упоительно сложными и восхитительно жестокими. Нет, кровь себе подобных вы обожали проливать всегда — в этом смысле ничего не изменилось. Но тогда вы мучили и убивали только врагов. Сейчас вы терзаете и врагов, и друзей, и случайных прохожих, и невинных животных, и самих себя. Это восхитительно!

Изо рта обычного, не зазеркального Питона стекла ниточка слюны. Если бы он мог вырваться из тюрьмы разума, то визжал бы от боли — мышцы лица свело спазмом улыбки, растянутые губы потрескались, в уголках рта застыли капельки крови.

— Это придает вашим разумам особый, утонченный вкус, — продолжало отражение. — Ваша жизнь стала слаще вашей смерти. Выпивать вас одним глотком глупо. Вас нужно растягивать, как изысканное удовольствие. Я никогда раньше такого не делал, и это удивительное ощущение!

Сущность из зеркала словно бы задвинула Питона на задворки его собственного сознания. Настоящий Сережа как бы дремал на заднем сиденье автомобиля, которым управляет кто-то… Он не смог бы сказать, кто именно. Когда он в мучительном полусне пытался рассмотреть водителя, вокруг сгущалась розовая сладкая вата — такую продавали у входа в парк Горького.

— Подумать только: за три тысячи лет вы