Стать хищной птицей - Кира Брайан

самом конце коридора за огромной вывеской на половину двери. Поскорее бы разобраться со всем, а потом вернуться на свежий воздух к Сороке. Он быстро отдал продукты и игрушки. Ничего необычного. Просто задание, которое нужно было пройти, как квест в компьютерной игре. Сорока так и ждала его на старой лавочке с сигаретой между пальцев. Она вроде даже не курила, а просто смотрела в одну точку, задумавшись о чем-то своем.

– Теперь в Гнездо? – Щегол положил ей руку на плечо и Сорока вздрогнула.

– Как все прошло?

– Нормально, а как иначе-то. – Он сочувственно свел брови над переносицей. – Мне показалось или ты себя тут чувствуешь некомфортно?

– Что ты. Тебе показалось. Я здесь чувствую себя просто восхитительно. Лучшего места не найти. – Сорока поднялась с места и пошла к остановке. – Что ты там уселся?! Мы идем или как? Хотя знаешь, можешь оставаться.

Щегол до конца не понимал, почему вспомнил эту поездку. Он уже не раз видел Сороку напуганной. Она боялась грозы, когда Сокол и Ласточка ссорились, а еще, видимо, боялась детского дома. Щегол снова сглупил, начав задавать Сороке эти глупые и очевидные вопросы. Он чувствовал, что она уже почти готова поговорить с ним нормально и без издевки, вот только чтобы получить понятные ответы, Щегол должен был задавать правильные вопросы. Но в последнее время из него вместо правильных вопросов лился сплошной яд.

В гостиной зазвенел стационарный телефон, и Щегол подскочил от неожиданности – видимо, задремал. Сороки уже не было в гостиной, а другие Птицы, наверное, не слышали звонка. Телефон звонил редко, чаще всего Огинский использовал его для связи с Птицами или какие-то знакомые Сокола. Щегол подошел к тумбе с телефоном и снял трубку.

– Слушаю. – Он прокашлялся и протер глаза, чтобы прогнать сонливость.

– Ваня? – голос в трубке задрожал, а потом девушка чуть было не закричала. – Ваня! Это правда ты!

Онемев от неожиданности, Щегол еще несколько секунд просто дышал в трубку, но как только до него дошло, что только что произошло, то он со стуком ударил телефонной трубкой по аппарату, чтобы прекратить разговор. Озираясь по сторонам, Щегол боялся встретиться взглядом с кем-то из Птиц. Вот это уж точно можно было считать за предательство. И как объяснить Птицам, что Щегол здесь ни при чем? Как доказать, что он нигде не засветил номер Гнезда? Как заставить их поверить в преданность Щегла? Девушку, на удивление, он узнал по голосу, но это совершенно не облегчало ситуации. Это была бывшая одноклассница Щегла, с которой он несколько лет просидел за одной партой.

Можно было забыть об этом разговоре, если бы телефон не зазвонил снова. Сейчас Щегол походил на зверька, загнанного в клетку. Если оставить все как есть и больше не отвечать на телефон, то он может зазвонить тогда, когда его не будет рядом и трубку возьмет кто-то другой. И тогда Щеглу уж точно грозит казнь. Если ответить снова и попросить больше не звонить сюда, то в комнату может кто-то войти, и его поймают на горячем. Вспоминая слова матери о том, что все тайное всегда становится явным, Щегол бросился в сторону комнаты Сокола.

– Я не виноват! Я не знаю, как это произошло! – Вбежав внутрь, он с самым жалким видом упал на колени. – Сокол, прошу, пощади.

Сокол поднялся из-за письменного стола и, нахмурив густые брови, подошел к Щеглу. Он выглядел плохо, казался особенно усталым и напряженным. Его щетина выглядела еще более небрежной, чем раньше, а из-за грубых черт лицо стало еще сильнее походить на неотесанный камень. Последние дни в Гнезде проходили ужасно, и из-за всеобщего траура по Сизому Соколу было особенно трудно вклиниться в прошлое русло. А тут еще и Щегол со своими проблемами.

– Что ты натворил?

– Позвонили на стационарный телефон, – он продолжал говорить как можно быстрее, словно это поможет Соколу понять всю суть ситуации. – Я не знаю, откуда она взяла номер, я не знаю. Она позвонила. Позвонила и узнала меня. Она назвала меня по имени.

Сокол замер. Он замер так, словно прямо сейчас комната перед его глазами растворилась и его сознание унеслось куда-то за пределы леса и города. Щегол продолжал свой рассказ, хоть и надежда на то, что Сокол его слушает, угасала с каждой секундой. Медленно, как туман стелется по земле ранним утром, взгляд Сокол превращался из потерянного в тот самый, давно известный Щеглу, враждебный и суровый. В одно мгновение Сокол метнулся прямиком к Щеглу, а рука оказалась на его шее.

– Что ты сделал? – Он говорил медленно, разжевывая каждый звук, будто Щегол не понял с первого раза. – Что ты натворил, мразь? Куда ты влез?!

– Я… не виноват. – Щегол уже начинал задыхаться из-за цепкой хватки, а перед глазами все пошло пятнами. – Пожалуйста.

Сокол отпустил Щегла, и тот упал на пол, жадно хватая воздух. Образ перед глазами из расплывчатого постепенно превращался в целостный и четкий. Щегол поднял взгляд на Сокола. Он все еще стоял рядом. В голове мелькнула призрачная надежда, что это конец, но тут Сокол ударил Щегла по лицу. Не сильно, но кожу обожгло так, словно к ней приложили утюг. Несмотря на то что это был всего лишь слабый удар, Щегол ударился головой о стену из-за силы, которую вложил в этот удар Сокол. Еще не успев оправиться от удушья, Щегол потер горящую щеку и снова поднял взгляд, чтобы пытаться доказать свою невиновность.

– Думаешь, это все шутки? – Сокол схватил Щегла за подбородок, а после отдернул руку, будто прикоснулся к чему-то особенно мерзкому. – У нас убили человека, и каждый из нас может быть на очереди. А ты устраиваешь цирк. Хочешь проверить, насколько меня хватит? Так вот, я уже на грани.

Сокол отвернулся и прошелся вдоль стены. По тому, как ходили его желваки и белели костяшки, можно было понять, что он крайне зол. Щеглу казалось, что любое его слово может спровоцировать новую череду ударов. Но молчать было нельзя. Если Щегол замолчит, то автоматически признает свое предательство. Он готов был уже сознаться во всем, что говорил за спиной, в любых проступках, но только не в предательстве. Щегол был верен Птицам всем своим сердцем, а сейчас вынужден расплачиваться за подставу.

Последние дни Сокола можно было сравнить с пламенем, которое хаотично бушевало, и стоило ему начать утихать, в него плеснули бензина. Щегол был тем самым бензином. Одним махом он перечеркнул все, что выстраивал весь этот год. Щегол помнил, как в первый день боялся Сокола, переживал, что