Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

— Значит, называла?

— Ну что вы, Евдокия Степановна, как можно…

— Железяка, Женька твой в армию ушел-таки? Который Джорджи?

— Пусть служит, ему на пользу. Я вообще решила их всех разогнать, я же советская спортсменка, а не поп-звезда западная, зачем мне фан-клуб? Вон у Лильки нету, а она круче вас всех вместе взятых!

— Нас всех?

— Ага. Только я с ней наравне… ай! Ай, отпустите! Мария Владимировна! Мне уже два месяца как восемнадцать, я взрослая, нельзя меня за ухо! Ай!

— Тост!

— Кха, кха. — Виктор встал и откашлялся. Поднял рюмку с томатным соком. Обвел всех присутствующих взглядом. Айгуля Салчакова в последний раз провела пальцами по струнам, сыграв струнный перебор и отставила гитару в сторону.

— Я был бы очень благодарен, Маш, если бы ты перестала тиранить нашего лучшего легионера. — сказал он. — Арина у нас все же гость… пусть и на постоянной основе. Отпусти ей ухо пожалуйста.

— Ай! Оно же опухнет! Как я на фотках в газетах с опухшим ухом⁈

— В этой команде насилие является общепринятым способом оперативной коммуникации. — кивает Юля Синицына. — Это экономит время и слова. В обычном режиме чтобы убедить Арину Железнову замолчать потребуется от пяти до двенадцати предположений с безупречно выстроенной внутренней логикой и непротиворечивыми тезисами. Кроме того, это займет почти пять минут. Мария Волокитина решает вопрос практически без слов и мгновенно. На мой взгляд это достаточно эффективная система, Вить. Нечего тут менять.

— Кстати. — задумывается Лиля. — Может потому Машка и капитан, что она всех бьет? Или она всех бьет потому что — капитан?

Зал, в квартире Дуси Кривотяпкиной, ещё час назад зиявший паркетной пустотой и чёрным незанавешенным окном, был теперь обжит — стремительно, по-походному, с тем особым умением располагаться на голом месте, какое вырабатывается у людей, проведших полжизни по поездам дальнего следования, по гостиничным номерам с продавленными койками и по спортивным базам, где раскладушка считается роскошью.

Стол собрали из того, что под руку подвернулось: посередине комнаты, прямо на паркете, расстелили в три слоя «Советский спорт» и «Труд» за прошлую неделю — Юля, расстилая, ещё успела хмыкнуть на передовицу и сказать, что вот, наконец-то чугуна стране достаточно Магнитка дала, а Стратегическая Оборонная Инициатива — это все чушь и блеф, не хватит у американцев средств, а вот насчет Юрмалы в следующем году надо подумать.

Поверх газет легла белая льняная скатерть, которую хозяйка, повздыхав, всё-таки выудила из ящика с надписью «MISC».

На скатерти, на деревянной доске для разделки, стоял казан с пловом. Тот самый, что принесла Валя, ещё тёплый, прикрытый крышкой для пущего духа, — а вокруг казана, концентрическими кругами, по законам какого-то стихийно сложившегося натюрморта, располагалось всё остальное: тарелка с нарезанным сервелатом (Юлин вклад, нарезано было ровно как по струночке), горка мандаринов в эмалированной миске, взятой с кухни, апельсины прямо так, без миски, потому что мисок больше не нашлось, чёрный хлеб, нарезанный неровно, (а это уже Лиля постаралась) граненые стаканы — пять штук, остальным досталось то, что было: две чашки из кухонного гарнитура, фужер от какого-то сервиза, который Катя и сама не помнила, откуда у неё, и одна гранёная стопка, доставшаяся Виктору как тренеру и старшему. Торт «Прага», в круглой картонной коробке, Айгуля торжественно водрузила на телевизор «Sony» — потому что больше места не было, только на подоконник ставить, а на подоконнике уже кто-то сидел как всегда.

Несмотря на отсутствие мебели комната вдруг стала казаться тесной. Ящики с английскими надписями, до сих пор стоявшие у стены, оказались, как выяснилось, вполне годной мебелью: «BOOKS», самый тяжёлый, придвинули к стене и накрыли пледом, и на нём, как на диване, устроились Маша Волокитина и Юля Синицына. «WINTER» достался Виктору, и он сидел на нём по-хозяйски, расставив колени, упираясь локтями. «KITCHEN» приспособили под добавочный стол — на нём стояли бутылки, в том числе и тот самый «Чёрный Доктор», наконец-то открытый (Юля молча достала из сумки штопор, и церемония открывания прошла без сабли, к Лилиному видимому разочарованию). Остальные расположились прямо на паркете, на сумках, на свёрнутых куртках, на катином синем пуховом одеяле, которое Лиля бессовестно стащила со спальни и расстелила углом, объявив это место «дамским». На «дамском» углу сидели сама Лиля, поджав под себя ноги в шерстяных полосатых носках, Айгуля с гитарой, Валя — широко, по-крестьянски, и Алёна Маслова, которая всё время ёрзала, потому что под одеялом был всё-таки паркет, а паркет всё-таки холодный.

Жанна Владимировна сидела отдельно, на единственном табурете, принесённом с кухни, — табурет ей выделили молча, по старшинству, и она приняла его так же молча, как принимала бы президиум.

Свет в зале не включали — то ли забыли, то ли нарочно. Горела только настольная лампа, принесённая из кухни и поставленная прямо на пол, у казана, и от этой лампы, светившей снизу вверх, на стенах ходили большие, тёплые, движущиеся тени, и зал, ещё утром нежилой и стылый, выглядел сейчас как палатка геологов, как купе скорого поезда дальнего следования, как любое из тех мест, где русский человек умеет в полчаса развести жильё из ничего — из газеты, казана и человеческого тепла.

За незанавешенным окном продолжал идти снег.

— … по рюмочке выпили и все. — говорит Жанна Владимировна. — Послезавтра матч, режим соблюдаем. И не сидим до ночи, Дусе тоже отдохнуть от вас всех надо, особенно от тебя, Лиля.

— От меня? А… зачем от меня отдыхать? Я же не навязываюсь и не надоедаю! Скажи, Дуля-Дульсинея? Скажи! Ну скажи!

— Отстань, Бергштейн. Ты еще как навязываешься и надоедаешь.

— … представляешь, говорят Серега Холодков женится!

— Брешешь!

— Лилька — надоедливая! Хоть в чем-то я ее лучше! Я — ненавязчивая!

— Вазелинчик, ты еще хуже, чем Лилька!

— Да тихо вам!

— … представляешь, вот такие вот! И торчат! А еще француженка!

— Да точно говорю