Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

в пять этажей находилась далеко от окраин. Лучше, чем с ее широкой, чуть покатой крыши, осмотреть город можно было только с великих башен. На первом этаже был вход в подземелья на случай, если правителям придется бежать. Товары со склада вывезли. На гладкой белой стене огромного пустого зала Маати писал стих пленения, останавливаясь только для того, чтобы сосредоточиться и потереть замерзшие руки. Каменная лестница вела на второй этаж, к снежным дверям. Сейчас они были раскрыты, в комнату лился солнечный свет. К вечеру его сменит пламя дюжины стеклянных светильников, расставленных вдоль стен. Из дверей веяло колючим холодом, ветер задул внутрь несколько отбившихся от стаи крупинок снега.

В идеале Маати нужно было провести последний день, размышляя над пленением. Запомнить все тонкости, шаг за шагом воссоздать в уме структуру, которая стала бы андатом, Разрушающим Зерно Грядущего Поколения. Он, как мог, постарался наверстать упущенное: внимательно перечитал всю работу. Стих казался надежным, верным. Маати думал, что сможет удержать его в памяти. Знал бы наверняка, если бы ему дали несколько месяцев, недель или хотя бы дней. Но сегодня мысли разбегались. Он замечал все: как пахнут раскаленная жаровня и тающий снег, как серые снежинки летят с молочного неба, как шаркает Семай, расхаживая по каменному полу. Потом его внимание отвлекал далекий звук трубы или удары барабана, которые раздавались, когда защитники Мати занимали позиции. А ведь отвлекаться было никак нельзя.

– Получится у меня хоть что-нибудь? – спросил он.

Голос эхом отразился от каменных стен, зазвенел в пустоте. Маати обернулся и встретил взгляд Семая.

– Вдруг я не смогу довести все до конца, Семай-кя? Даже не знаю.

– Зато я знаю, – отозвался поэт, продолжая рисовать мелом символы на стенах. – Я так же думал, когда принимал Размягченного Камня. По-моему, все поэты совершают пленение с таким чувством, будто спрыгнули с башни, надеясь научиться летать по пути вниз.

– Но удалась ли подготовка? В такой спешке?

– Вот уж не знаю. – Семай повернул к нему голову. – Я думал об этом. О вашем черновике. Он такой же сложный, как некоторые пленения, с которыми я сталкивался еще в школе. Оттенки смысла поддерживают друг друга. Символы взаимосвязаны. И структура, которая избавляет поэта от расплаты, хорошо вписывается в остальной текст. Мне кажется, вы работали над этим дольше, чем думаете. Может, еще с того случая в Сарайкете.

Маати посмотрел на квадрат яркого белого неба в раскрытых дверях. В груди что-то сжалось. У него мелькнула мысль, как грустно было бы пройти такой путь, а в конце погибнуть из-за слабого сердца.

– Помню, как я приехал в селение во второй раз. После Сарайкета. После того, как Лиат оставила меня. На окраине была чайная. Хозяина звали Танам Чоян.

– С высокими потолками, – вспомнил Семай. – А в заднюю комнату вела красная лакированная дверь. У него еще рис был всегда недоваренный.

– Точно. А я и забыл. Так вот, там постоянно играли в хет. Однажды за стол решил сесть какой-то парень, совсем не знавший правил. Не знал даже, какой сезон ведет и что два ветра дают козырь. Он поставил все, что у него было, на первую же табличку. Понял, что увяз с головой, и решил рискнуть всем и сразу. Он рассудил, что, если будет играть долго, более опытные игроки обдерут его до нитки. А вот если поставит все сразу на кон – пускай. Кому-то ведь надо выиграть. Вдруг победителем окажется он сам? Теперь я понимаю, как он себя чувствовал.

– Он выиграл?

– Проиграл. Но его план мне понравился.

У них над головой прогудела труба: Ота подавал сигнал кому-то из своих. С улиц ответили рога. Маати уже не мог уследить, откуда приходит звук, как не мог посчитать, сколько снежинок падает с неба. Семай удивленно ахнул, и этот вздох зацепил его внимание, точно крюк – рыбу. Он повернулся к поэту. Тот смотрел на лестницу, ведущую в подземелья. Там стояла Эя. Ребра девочки ходили ходуном от быстрого бега. На ней был ярко-зеленый, расшитый золотом халат. Волосы она кое-как стянула в пучок на затылке.

– Эя-тя! – Семай шагнул ей навстречу. – Что вы тут делаете?

Она шарахнулась, как будто хотела убежать. Взгляд метнулся к Маати. Тот улыбнулся и принял позу приветствия и вопроса одновременно. Руки девочки запорхали, сменив полдюжины разных поз и не остановившись ни на одной.

– Нужны лекари, – сказала она. – Будет много раненых, и я хочу им помочь. И… я хочу быть здесь, когда вы остановите гальтов. Я помогала тебе в работе не меньше Семая.

Ложь не лезла ни в какие ворота, но Эя говорила с такой уверенностью, что Маати почти поверил. Он улыбнулся.

– Ты должна была уехать с Найитом-тя и братом, – сказал он.

Она насупилась и побледнела.

– Знаю.

Маати поманил ее к себе. Она подошла, обойдя Семая сторонкой, как будто боялась, что он схватит ее и унесет туда, где она должна быть. Маати сел на холодный каменный пол, и она опустилась рядом.

– Здесь опасно, – сказал он.

– Не так уж и опасно, если вы с папой-кя остались. А ведь вы два самых важных человека в мире.

– Это как посмотреть…

– Он император. Даже хай Сетани так говорит. А ты убьешь гальтов. С вами рядом безопаснее всего. А вдруг с тобой что-то случится и тебе нужен будет лекарь?

– Я найду кого-нибудь из воинов или слугу, – предложил Семай. – По крайней мере, переправим ее…

– Нет, – сказал Маати. – Пусть останется. Она напомнила мне, зачем я все это делаю.

Эя просияла радостной улыбкой. Из всех опасностей и ужасов ее волновал один – что ее отправят прочь. Маати взял ее руку и поцеловал.

– Иди, сядь на ступеньках. Не отвлекай меня. И во всем слушайся Семая-тя. Делай то, что он скажет, не спрашивай зачем и не пытайся спорить. Поняла?

Эя взмахнула руками в жесте согласия.

– И еще, Эя-кя. Пойми, я очень рискую. Если я погибну… Тише, дай договорить. Если пленение не выйдет и моя защита окажется бессильна, я должен буду заплатить цену. Если это случится, помни: я очень тебя люблю. Я сделал все это, потому что риск стоил того. Потому что я хотел тебя спасти.

Эя сглотнула, в глазах заблестели слезы. Маати улыбнулся, встал и жестом попросил ее отойти и сесть на ступеньки. Семай приблизился к нему, нахмурившись.

– Не стоило говорить ей такое, – начал поэт, но, прежде чем Маати успел ответить, наверху снова загудела труба.

Маати показалось, что он слышит далекую барабанную дробь, которая эхом отдается от городских стен. Он посмотрел на Семая.