Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

– Или приготовим все аккурат к приходу гальтов.

Маати принялся царапать последние строчки пленения.

Хотелось не спеша изобразить каждое слово, точно рисунок мысли. Так было бы лучше, но у них совсем не осталось времени. Он закончил как раз к тому моменту, когда Семай зажег последний светильник и стал подниматься по каменной лестнице на второй этаж. Прежде чем закрыть снежную дверь, поэт выглянул наружу.

– Что там?

– Дым, – ответил Семай. – Больше ничего.

– Спускайся. Где одежды?

– Сзади, в углу, – сказал Семай, закрывая широкие деревянные двери. – Сейчас принесу.

Маати подошел к подушке, лежавшей в центре комнаты, с кряхтением сел и задумался. Надписи на стене перед ним больше походили на каракули вандалов из предместья, чем на дело жизни поэта. Правда, слова и фразы, образы и метафоры сияли в его памяти ярче, чем их могли осветить светильники. Семай быстро прошел мимо, вернулся и положил на пол сине-черное одеяние. Если повезет, в следующий раз к нему прикоснутся уже не человеческие руки.

Маати глянул через плечо. Эя сидела у дальней стены, сжав кулачки у самого сердца. Он улыбнулся ей, надеясь, что улыбка получилась уверенной. Затем повернулся к стене с надписями, сделал пять глубоких вздохов, чтобы сосредоточиться, и начал напевно читать.

* * *

Стоя на краю крыши, Ота изучал город, словно карту. Линии острых крыш отмечали изгибы улиц. Только на дороги, что вели к складам Сиянти, Ота мог смотреть сверху вниз, наблюдая, как на черную мостовую ложится снег. С юга наступала армия гальтов. По крайней мере, так сказали трубы на башнях. Были придуманы сигналы на все случаи. Короткие мелодии приказывали воинам осуществить замысел, над которым он, Синдзя, Ашуа Радаани и остальные просидели всю ночь. А кроме того, был код, позволявший Оте задать вопрос и услышать ответ, как при обычных переговорах.

У трубача посинели от холода губы. Это был молодой человек с бочкообразной грудью. Когда он дул в трубу, широкая медная воронка оглушала всех вокруг. И все же иногда с трудом удавалось расслышать ответ. Как сейчас.

– Что они говорят? – спросил хай Сетани.

Ота поднял руку и прислушался к последним нотам.

– Гальты пошли на мост. Льду не доверяют.

– Больше времени уйдет на переправу, это хорошо, – сказал хай Сетани. – Если не пустим их в тепло до заката…

Ота изобразил позу согласия, хотя совсем не верил в успех плана. Если даже получится удержать врага на поверхности до темноты, гальты ворвутся в дома и сожгут все, что можно разломать и забросить в печь. Бураны, ледяные ветра, что сменяют нежный осенний снежок, доставили бы врагу хлопот, но серая снежная завеса, которая сейчас заволакивала даль, совсем не предвещала бури.

Ота ничего не сказал. Как сдержать эти полчища, когда они так близко от желанной цели? Где взять силы, чтобы выстоять до морозов? С гальтами нужно было разделаться сразу, прямо на улицах.

Он прошелся вдоль парапета, оглядывая дороги, ведущие к дворцам и кузням, по которым, как он рассчитывал, скоро побегут гальты. За спиной у него слуги тряслись от холода, ведь им приходилось держаться в почтительной неподвижности. Огромная жаровня, которую вытащили наверх и нагрузили поленьями, весело потрескивала, но тепло от нее расходилось только на одну-две стопы вокруг. Рядом с ней стояли хай Сетани и трубач. Ота даже не представлял, как можно остаться неподвижным. Только не сейчас.

Гальты занимали южные подступы к городу. Там их никто не смог бы остановить. Битва должна была разгореться ближе к центру, в тени башен, на узких улочках, где люди Оты будут атаковать по всей длине гальтской колонны, как тогда, в лесу. Долетел звук трубы. Гальты перешли через реку и хлынули в Мати.

«Мне нужно туда, – подумал Ота. – Нужно взять меч или секиру».

Мысль была дурацкая, и он это знал. Один клинок или лук ничего не решат, а его гибель не принесет городу пользы.

Запели трубы – целая дюжина разом. Громыхнули барабаны гальтов. Все подавали сигналы, никто не слушал. Закрыв глаза, Ота присел на корточки на краю крыши, стараясь отличить одну мелодию от другой. Досада грызла ему шею, въедалась в спину. В городе что-то случилось, несколько событий сразу, а он никак не мог понять, что именно.

– Высочайший! – крикнул слуга. – Посмотрите!

Ота и хай Сетани повернули голову, куда показывал мальчик. Гонец метнулся вниз, на широкие улицы, уходившие в сторону кузниц. На юге поднимался гигантский столб дыма. Вот где началось. В сердце Оты вспыхнула первая робкая надежда. Он так и ожидал, что гальты направятся туда. Трубы запели снова, но на этот раз их было меньше. Теперь Оте было легче разобрать сигналы. Похоже, гальты наступали сразу в трех направлениях. Они заняли всю южную окраину, а потом войско разделилось и направилось туда, куда и было нужно хаю Мати.

– Дайте знак башням, – приказал он. – Пусть начинают.

Трубач набрал в грудь воздуха и заиграл условную мелодию, сигнал приготовиться, а потом – пронзительную трель, означавшую, что пора обрушить на гальтов град камней и стрел. И вздоха не прошло, как из открытых небесных дверей что-то вылетело, мелькнуло в воздухе, устремляясь вниз. Но снегу нельзя было доверять. Возможно, Оте просто показалось.

Он хотел передать свою волю городу, наполнить его, точно дух, и превратиться в него. Время совсем остановилось. Казалось, годы проходят между короткими гудками труб, возвещавших о продвижении гальтов. А еще сквозь вату снегопада летели приглушенные вопли, далекие, полные ярости голоса. Ота почувствовал, будто ему в живот опустился камень. Это неправильно. Бой должен был начаться позже. Неужели гальты обнаружили укрытия его людей? Он уже собирался махнуть трубачу, чтобы тот дал приказ доложить обстановку, но вовремя остановился: если его воины будут часто подавать сигналы, гальты легко их найдут.

Ота ткнул в одного из дрожащих слуг:

– Пошли гонца на восток. Мне нужно знать, что там происходит.

Человек ответил позой повиновения, а затем торопливо и неуклюже заковылял к лестнице. Ота пробарабанил пальцами по каменному бордюру; он уже чувствовал себя так, будто ответ запаздывает. Ноги и лицо онемели. Снегопад усилился, серая завеса потемнела, хотя невидимое солнце, по его расчетам, еще висело в шести или семи ладонях над южным краем неба.

На западе загрохотали гальтские барабаны. Умолкли. Грохнули снова. Ота вдруг услышал рев – тысячи голосов слились в один. Дикий клич взлетел над городом и