Корни Империи - Илья Коралин

образцы и остаток первой В-1 принять по счёту. Архив сверить с существующими описями. Людей, допущенных к существенным частям работы, установить поимённо и проверить, кому они писали после сентября двадцать четвёртого года. До отдельного распоряжения никаких переводов и отъездов для тех, чьё отсутствие может повредить проверке. Переписку, касающуюся особых работ, пропускать через вас.

Николай посмотрел на рапорт о нападении.

— Арестовывать без основания никого не надо. Мне нужны люди на местах, а не ещё одна толпа в караульных помещениях. Но второй раз человек с подложной бумагой не должен пройти даже до заводской конторы.

— Будет исполнено.

Рунов поклонился, Кавелин уже представлял порядок исполнения: сначала опись, затем изъятие, доставка и особое хранение. Каждое распоряжение само по себе было разумным.

— Пётр Алексеевич, вы свободны. Глеб Сергеевич, останьтесь.

Пётр Алексеевич поклонился. Рунов остался возле кресла. Дверь кабинета открыл тот же флигель-адъютант, который четверть часа назад проверял их фамилии по списку. В коридоре было прохладнее. Пётр Алексеевич надел перчатки, принял у камердинера шляпу и прошёл мимо двух гвардейцев.

У подъезда ждали его сани. Фёдор, заметив Петра Алексеевича на ступенях, подобрал вожжи и подал лошадь ближе.

Кавелин сел, опустил портфель на колени.

— Домой, Фёдор. И побыстрее!

Фёдор если и удивился поспешности, но ничего не спросил, тронул лошадь.

* * *

Николай не сразу вернулся к столу. Он ещё слышал удаляющиеся шаги Петра Алексеевича, словно разговор продолжался, и последняя реплика просто не успела прозвучать. Рунов остался возле кресла. Николай придвинул к себе лист с его пометами.

— Златоустскую часть примете лично, как я сказал. Но начинать будете не с неё. Петербургская часть дела должна быть принята немедленно. Переписка Кавелина с покойным государем, ранние журналы, выписки о первой В-1, всё, что не было переведено на Урал. Сегодня.

Рунов поклонился, но вместо ответа уточнил:

— Прошу уточнить предел полномочий, государь. До нынешнего часа Пётр Алексеевич распоряжался содержанием этих работ на основании личного поручения Александра Павловича. Часть бумаг находится у него дома, часть могла никогда не проходить обычной ведомственной описью. Без самого Кавелина отличить личную переписку от материалов дела удастся не сразу.

— Глеб Сергеевич, вы четырнадцатый год охраняете дело, о существовании которого я узнал после того, как одного из его главных исполнителей застрелили на казённом заводе. Не заставляйте меня объяснять вам разницу между осторожностью и промедлением.

— Я не предлагаю медлить, государь. Но принимать бумаги как при обыске человека, который час назад ещё отвечал за них перед государем, считаю преждевременным.

— Кавелин не арестован… Но всё, что относится к делу, с сегодняшнего дня не может быть перемещено, уничтожено или передано без вашего ведома. И поедете вы к нему сейчас. Прямо из дворца, Глеб Сергеевич.

— Государь считает, что он способен нарушить приказ?

Николай взял со стола запись сентябрьского опыта Александра.

— Пока у меня нет причины ограничивать свободу Кавелина. Я предпочёл бы, чтобы она и не появилась.

— До сегодняшнего разговора я бы поручился за него. Но после приказа о прекращении опытов Пётр Алексеевич спорил уже не о порядке исполнения, а с самим решением. Теперь поручаться не стану.

Николай положил запись обратно.

— Вот и я не стану. Он считает, что я хочу похоронить работу брата. Вы с ним согласны?

— Нет, государь. Я согласен с Петром Алексеевичем в другом: если всё, что мы сегодня услышали, верно, этот металл опаснее, чем мы думали прежде. Не только из-за холода или провалов памяти. Если однажды исчезнет зависимость от первой В-1 и его научатся производить тысячами пудов, последствия будут больше любого нынешнего военного изобретения. Чем сильнее вещь, тем меньше права оставлять её судьбу совести нескольких посвящённых. Я боюсь десяти людей, каждый из которых однажды решит, что понимает государственную пользу лучше остальных. И каждый будет уверен, что действует во благо.

— В том числе вас самого?

— В том числе меня самого, государь. Александр Павлович поручил мне охранять не свою личную тайну, а дело России. Пока он был жив, разница почти не имела значения. Теперь это знание не может остаться ни личным наследством Кавелина, ни моей тайной. Оно должно принадлежать России, а порядок хранения пережить каждого из нас.

— И государя?

— Смерть или смена государя тоже не должна разрушать его.

— Хорошо. Именно так и поступите. Ступайте, Глеб Сергеевич. И не опоздайте.

Рунов поклонился и вышел.

* * *

До Двадцать первой линии Рунов добрался меньше чем через час после Кавелина. Двух своих людей он оставил в передней: после разговора во дворце приезжать к Кавелину одному уже не считал разумным.

Кавелин встретил его в кабинете. На столе лежали раскрытые бумаги, однако привычного беспорядка работы не было: несколько папок стояли отдельно.

— Государь не теряет времени, — сказал Кавелин вместо приветствия.

— И нам не советует.

Рунов положил на стол лист, на котором ещё во дворце записал распоряжения Николая.

— Вы сами отделите бумаги, относящиеся к работам, от личных. Всё остальное до составления описи останется на своих местах. После того как вы вернулись из дворца, из дома что-нибудь выносили?

— Всё-таки с этого начинаете? Нет, Глеб Сергеевич. Из того, что вы приехали принимать, ничего.

— Из того, что я приехал принимать? А остальное?

— Есть письма, память людей, выводы, которые никогда не заносились в ведомости. Всё это в несколько опечатанных шкафов не уложишь.

— Не играйте словами, Пётр Алексеевич. Я приехал за бумагами и образцами.

— И получите всё, что принадлежит государству.

— Значит, границу вы уже провели. До сих пор вы делали это по личному поручению Александра Павловича.

— Дело осталось, а право решать его судьбу не перешло ни ко мне, ни к вам.

— Верно. Я приехал с государевым приказом, а вы уже успели определить, что в нём для вас обязательно. Оставим описи, Пётр Алексеевич. Речь больше не о бумагах. Кто дал вам право решать, что Россия получит от собственного дела?

Кавелин не шелохнулся. Лицо его оставалось совершенно спокойным.

— Никто.

— Тогда почему вы всё-таки берёте это право на себя?

— Потому что только сегодня понял, в чём ошибался все эти годы.

— Вы ошибались? Все эти годы вы добивались этого металла, довели его до результата, заставили половину Горного ведомства жить вокруг тайны, а теперь, когда государь потребовал вернуть России то, за что она платила с самого начала, обнаружили ошибку?

— Не в металле, Глеб Сергеевич. В Александре Павловиче.

— Осторожнее, Пётр Алексеевич!

— Нет. Именно этого я все эти годы не позволял себе признать. Я видел, зачем Александр начал это дело. Видел Москву, видел, что