Корни Империи - Илья Коралин

Аносов бросил письмо в печь и сразу начал перечислять вслух: что уносить, что оставить, как объяснить казённым людям её отъезд и как сделать, чтобы никто не понял, что именно ушло вместе с ней.

— С вашим отъездом проще, — сказал Павел Петрович. — Утром подадите в заводскую контору прошение об освобождении от работ по расстроенному здоровью. Я прослежу, чтобы его приняли и внесли в книгу.

— А отъезд?

— В тот же день запишут, что отбыли к родне.

— Которой у меня нет.

— Казённой книге этого знать необязательно.

Анна слушала вполуха. Она уже знала, что унесёт. Кавелин не решил за неё, а только дал право сделать то, к чему она давно готовилась.

Вторую запись Анна вела ещё с Петербурга, с сороковой плавки. Тогда это была страховка от случайной потери одного журнала. Теперь пришло время решить, что именно эта вторая память должна сохранить.

Собирали недолго. Избранные рисунки — вторые экземпляры сентябрьских и государевых, зарисовки лондонского меча, метки пода. Анна достала из нижнего ящика ещё один журнал и положила его рядом.

Аносов заметил незнакомый переплёт.

— Этого журнала я у вас раньше не видел, Анна Сергеевна. Что вы в нём записывали?

Павел Петрович взял журнал и раскрыл его с начала. Первые листы были исписаны знакомой рукой; дальше шли чистые страницы. Он перелистал ещё несколько.

— Анна Сергеевна, дальше пусто. Для чего вам столько чистой бумаги?

Анна улыбнулась.

— Вы же сами нам с Александром Павловичем открыли простую истину: не вся грязь бесполезна.

Она забрала журнал. Аносов посмотрел на неё, но больше ничего не спросил.

Когда он отошёл к печи, Анна достала две малые свидетельные пластины, обернула их плотной бумагой и спрятала между жёсткими листами в задней части журнала.

Ещё осенью заводской лудильщик по её чертежу изготовил пустой свинцовый пенал и отдельно подогнанную крышку. На вопрос, для чего такая посуда, Анна ответила: для хранения минералогического образца, который следовало беречь от сырости. Больше мастер ничего не видел. С тех пор пенал лежал в нижнем ящике. Теперь Анна достала его впервые за несколько месяцев.

Она развернула приготовленный свёрток и положила в пенал остаток тёмной спечённой затравки — того самого камня, который Бекетов и Аносов научились получать из тяжёлого остатка промывки. Первой В-1 здесь не было ни крупицы. Аносов подогнал крышку и запаял её по краю. Когда свинец остыл, Анна взяла шило и нацарапала у края косой крест.

Для дороги принесли деревянный ящик. На дно Анна уложила несколько обыкновенных минералогических образцов из собственного собрания: куски руды, кварц, тяжёлые уральские камни. Они не имели отношения к делу, зато теперь надпись на ящике отвечала его содержимому и весу. Всё уместилось в один ящик с частным обозначением: «Собрание минералогическое». Вместе с камнями он весил пуд с четвертью.

Оставалось лишь сделать так, чтобы никто не увидел, что именно покидает Златоуст вместе с ней.

— Вот тут сложнее, — сказал Аносов, глядя в окно на заводской двор. — Днём вас проводят десять глаз, ночью — караул. А казённые люди, приехав, первым делом станут считать имущество и спрашивать, кто и что выносил. Нужно, чтобы в час вашего отъезда всем было не до вас.

— И что вы предлагаете?

— Пожар.

Анна посмотрела на него.

— Не для описи, — продолжил он. — Опись пожаром не обманешь: лаборатория останется цела, и считать здесь будут внимательно. Пожар ничего не должен списывать. Он нужен только для того, чтобы никто не увидел, как вы уедете. А что именно должно остаться вне казённого дела, Пётр Алексеевич уже велел решить вам.

— Вы уверены? — спросила Анна.

— Насчёт огня — вполне, — ответил уверенно Аносов. — Нарочно я, правда, пожаров ещё не устраивал.

Анна чуть склонила голову и посмотрела на Павла Петровича. Тот отвёл взгляд.

— Нарочно не устраивали? А ненарочно?

— Анна Сергеевна, — сказал он с достоинством, — сейчас совершенно неподходящее время для исповеди.

— Павел Петрович.

Он вздохнул.

— В Корпусе. У нас в музейной комнате хранились клинки — старые, восточные, с узором по стали. Я о булате тогда бредил, всё хотел понять, отчего он такой, отчего узор. И вот забрался вечером, с огарком, один, чтобы разглядеть узор при косом свете — при свече он играет иначе, чем днём. Разглядывал, поворачивал клинок так и этак, свечу подвинул ближе… — Он развёл руками. — А там штора. Или бумаги, не помню. Загорелось. Я и не заметил сперва — я на клинок смотрел. Потом уже дым.

— И что же?

— И потушить не сумел, поднял крик, сбежались. Комнату отстояли, но обгорела изрядно. — Он помолчал. — А клинок я вынес. Меня потом за это даже похвалили.

Анна смотрела на него.

— А признаться вам тогда духу не хватило? Вы ведь потом ещё и благодарность получили за спасение имущества Горного корпуса.

— Если изложить столь несправедливо, Анна Сергеевна, — ответил Павел Петрович, — то выходит именно так.

И Анна впервые за эти страшные дни засмеялась от того, как нелепо и по-человечески всё устроено, как рядом со смертью, с бегством, с загнанными лошадьми находится место мальчишке, спалившему музей ради узора на клинке.

— Ну хорошо, — решилась Анна. — Жгите. Только людей берегите.

— Людей сберегу, — произнёс Аносов серьёзно. — Огонь у меня будет умный. На этот раз — нарочно.

* * *

Уехала Анна в ночь, в дыму.

Аносов поднёс огонь к дальним дровяным сараям в третьем часу, когда завод спал, — и через четверть часа полыхало так, что зарево встало над заводским прудом, и ударили в била. Повалили из казарм и домов заспанные люди с баграми и вёдрами, весь Златоуст сбежался к дальнему углу двора, где Павел Петрович Аносов, управитель оружейной фабрики, распоряжался тушением. Громко, толково, на виду у всех, чтобы потом сотня свидетелей могла подтвердить: пожар тушил, имущество спасал, от огня не отходил.

А в другом конце двора, у задних ворот, где в эту минуту никого не было, стояли сани. Фёдор, отдохнувший насколько позволила спешка, держал вожжи. Анна в последний раз вышла из тёмной мастерской, неся ящик с частным минералогическим обозначением.

Она поставила ящик в сани, села, укрылась. Оглянулась один раз — на зарево, на бегущих людей, на чёрный силуэт Аносова в отсветах огня. Он не мог её видеть и не оглянулся.

— Трогай, Фёдор, — тихо сказала Анна.

Сани выкатились за задние ворота, прочь от зарева, не к большому почтовому тракту, а по боковой заводской дороге. Первую ночь им предстояло идти в обход. К западу Фёдор собирался повернуть позже, не возвращаясь на тракт, по которому должны были