Корни Империи - Илья Коралин

осталось от армии, слышал его самого. Он хотел дать России щит, чтобы она меньше платила людьми. И я решил, что если однажды мы получим такую силу, то человек на престоле распорядится ею так же.

— Он был императором России.

— Он был Александром! Вот где я ошибся, Глеб Сергеевич. Я принял порядочность одного государя за свойство престола.

— Вы понимаете, что сейчас говорите? После одного разговора с Николаем Павловичем вы уже судите не его самого, а престол.

— Я не сужу Николая Павловича!

Кавелин ударил ладонью по столу так, что край папки съехал на несколько вершков.

— Он сделал то, что на его месте сделал бы почти любой государь. Узнал, что в его распоряжении может оказаться такая сила, и очень скоро разговор пришёл к тому, кому она принадлежит, кто ею распоряжается и как поставить её под замок. А когда услышал о смерти брата, перестал слышать почти всё остальное.

— Вы сами сказали ему, что не можете исключить связь.

— Не могу! И не стану лгать ради собственного дела. Но вы оба слишком быстро превратили неизвестность в приговор. Мы не знаем, имел ли металл хоть какое-то отношение к смерти Александра Павловича, не понимаем до конца его действия на человека и не знаем, где это действие заканчивается. Именно поэтому работа должна продолжаться!

— А я хочу, чтобы до тех пор, пока вы не понимаете последствий, следующая наша ошибка не отдала этот металл чужим. Если его научатся производить в количестве, речь пойдёт уже не о пластине на груди одного человека.

— Вот теперь мы говорим об одном и том же. Не о побочном действии металла, а о силе. Если мы выведем этот металл в производство, он изменит саму войну, а следом флот, крепости, артиллерию, всё, что сейчас держится на том, что удар сильнее защиты. И если эта сила останется только у России, она изменит не только войну. Она изменит отношение России ко всему остальному миру.

— Тем лучше для России.

Кавелин посмотрел на него, покачал головой.

— Вы действительно так думаете?

— А как, по-вашему, должен думать человек на моей службе? Если существует оружие, против которого у остальных нет ответа, я предпочту, чтобы оно было у нас. Если кто-то должен первым получить такую силу, пусть это будет Россия.

— Когда плавок будет не пять, а пять тысяч? Когда пластиной можно будет закрыть не грудь одного человека, а корабль, батарею, армию? Кто поручится за того, кто будет сидеть в Зимнем тогда?

— Государство не строят на догадке, каким окажется человек через пятьдесят лет. Нельзя сегодня лишать Россию силы только потому, что неизвестно, кто будет распоряжаться ею после нас.

— А такую силу именно поэтому и нельзя отдавать целиком в одни руки. Она переживёт вас, меня и нынешнего государя. Я боюсь не того, каким окажется человек через полвека, а того, что он получит вместе с престолом. Если эта сила станет такой, какой мы её теперь представляем, однажды государю может просто не остаться равного противника. Наполеона мы уже видели по другую сторону границы, Глеб Сергеевич. С чего вы решили, что Россия никогда не получит своего?

— Возьмите эти слова обратно, Пётр Алексеевич. Я знаю вас с самого начала этого дела и сейчас прошу не как чиновник.

— Зачем? Чтобы престол сделался безопаснее оттого, что мы не назвали опасность вслух?

— Потому что вы уже говорите не о металле. Вы отказываете государю в праве владеть тем, что создано государством.

— Я отказываю в таком праве любому человеку, Глеб Сергеевич. И прежде всего должен отказаться от него сам.

Кавелин шагнул к нему, и теперь между ними оставалось меньше аршина.

— С самого начала я держал части этого дела в разных руках, сам решал, кому сколько знать, кому доверять и что показывать Александру. Вы правы: я делал именно то, чего теперь боюсь. Только у меня было оправдание, которому я верил.

— Ваше оправдание ничего не меняет, Пётр Алексеевич. Государь смертен, Россия остаётся. И если существует сила, которая может принадлежать либо ей, либо кому-то другому, я выберу Россию.

— Вот поэтому я и сказал, что ошибся. Все эти годы мы называли его щитом, а на самом деле строили преимущество.

* * *

Рунов уехал за полночь. Бумаги успели сверить и опечатать. Оба его человека остались у дома: один напротив парадного подъезда, второй у ворот во двор.

Караулом это ещё не было: Кавелину не запрещали принимать людей, а прислуге — выходить из дома. Из окна Пётр Алексеевич видел, как человек Рунова держится через улицу и наблюдает за парадной дверью. Задний двор с этого места не просматривался.

Фёдор спал в каморке при кухне. Кавелин поднял его тихо, в темноте, и говорил недолго — они понимали друг друга с полуслова. Он отдал письмо, деньги и подорожную на чужое имя, которую после сентябрьского опыта велел держать готовой для срочного курьера на Урал. До этой ночи она не понадобилась.

Он велел Фёдору добраться до Златоуста, передать письмо Анне Сергеевне лично и ждать её распоряжений. И предупредил: после возвращения в Петербург в этот дом не являться.

— Понято, Пётр Алексеевич, стало быть, прощаемся.

— К сожалению, Федя.

Из хозяйственного двора существовал проход в соседний дом, которым пользовались прислуга и поставщики. Через него Фёдор и ушёл, вынеся письмо под одеждой. На Двадцать первую линию он вышел уже через другой двор.

Кавелин вернулся к окну и сел. За стеклом светлело. Фонари на улице один за другим гасли. Через улицу темнела неподвижная фигура. Пётр Алексеевич не бежал и бежать не собирался. Пока человек Рунова смотрел на его окна, Фёдор уходил на восток.

* * *

Фёдор добрался до Златоуста за двенадцать дней. Лошадей менял на станциях, спал в дороге урывками и последние двое суток почти не ложился.

В Златоуст он въехал в оттепель, мокрым февральским вечером, с засохшей дорожной грязью на сапогах и полах тулупа. В лаборатории ещё горел свет: Анна и Аносов разбирали последние журналы. На стук Анна пошла открывать и не сразу узнала Фёдора.

— Сударыня, письмо велено прочитать, запомнить и сжечь. — Фёдор помедлил. — А мне бы… хоть немного отдохнуть. Вы читайте.

Анна читала письмо стоя, при свече. Аносов читал через её плечо. Когда дошли до конца, оба некоторое время молчали.

— Сколько у нас времени? — спросил Павел Петрович.

— Фёдор был в дороге двенадцать дней, — ответила Анна. — Казённые люди выехали позже, но их везут поспешно, по подорожной с преимуществом. Дня два.