Фантастика 2026-95 - Павел Шимуро

Таким образом, Император признал род Уваровых ветвью императорской династии, а Даниил Уваров публично отказался от любых претензий на престол. Многие уже называют его народным императором, ведь ему удалось то, что не удавалось никому на протяжении веков – объединить аристократию и простой народ. Его уважают и те и другие, и сегодняшний день войдёт в историю как…

Нестор Павлович упрямо хмыкнул. Народный император. Надо же, какое прозвище придумали. Мальчишка, который ещё полтора года назад развозил цветы на мопеде.

Но затем на его морщинистом лице всё-таки проступила улыбка. Тихая, почти незаметная, спрятанная в глубоких складках у рта. Он посмотрел на детскую фотографию на стене, потом на ключ в своей руке, а потом снова на экран, где юноша в синем костюме стоял рядом с Императором на балконе Зимнего дворца.

— Ну что, собака, — тихо сказал он лежащей на его ковре Акали, — похоже, твой хозяин сегодня вернётся домой.

Она лениво подняла голову и вильнула хвостом.

***

Зимний дворец

Мы вернулись в кабинет. Площадь за окном гудела, но уже иначе – не яростно, а растерянно, как гудит толпа, которая готовилась к войне и вдруг узнала, что воевать не с кем.

— Остался ещё один незакрытый вопрос, — недовольно сказал Император и это было не удивительно. Сегодня он не мог чувствовать себя победителем. Хоть он и сохранил трон, да ещё и избежал раскола и смуты, он прекрасно понимал, что был лишь зрителем на этом представлении.

Это мерзкое, непривычное для него чувство, что всё решали другие и от него ничего не зависело, съедало его изнутри.

Он ненавидел себя за это, ненавидел своего прапрадеда, который как оказалось убил действующего императора и старшего брата, ненавидел своего отца, который, как выяснилось тоже был готов пойти на всё, ради сохранения власти. Но больше всего сейчас он ненавидел другого человека, вполне себе живого и которому он мог как следует отомстить.

— Приведите ко мне Анастасию, немедленно! — рявкнул он слуге.

Именно она пользовалась его доверием, пользовалась родством, чтобы плести свои жалкие интриги. Именно она заварила всю эту кашу. Но хуже всего было другое. Она предала его, она пошла к англичанам, она была готова к тому, чтобы он умер, а её отец занял трон. И такого нельзя было прощать никому. Даже члену императорской семьи.

— Что вы собираетесь делать? — спокойно спросил я.

— Показать ей, что бывает с теми, кто играет с огнём, — ледяным голосом произнёс Император.

— И всё же, что именно? — повторил я вопрос.

Александр Пятый злился. Он злился, что я не боялся его и не пресмыкался, он злился оттого, что кто-то стоял рядом и разговаривал с ним как равный.

— Казнить я её не могу, — с досадой протянул он. — Поэтому она поедет туда, где о ней никто не будет слышать. В закрытый женский монастырь. Подальше от столицы.

Император знал толк в жестоких наказаниям. Для Анастасии это было сродни тюрьме, если не хуже. Впрочем…

— Не стоит этого делать, — аккуратно заметил я и тут же поймал на себе раздражённый взгляд.

— Объяснись.

— Вы сделаете из Анастасии жертву, узницу. И поверьте, она сможет отыграть эту роль лучше кого-либо, — говорил я. — В стране множество людей, которые захотят помочь ей, вновь расшатать ситуацию. Её отец не оставит этого, а он – первый претендент на трон, который займёт его в случае вашей смерти.

Мои слова не нравились Императору, но это не отменяло того, что он был умным правителем и прекрасно понимал, что я прав.

— И что ты предлагаешь? Простить её? Не слишком ли великодушно? — процедил он.

— О-о-о, нет, — замотал я руками. — Это последнее, что бы я вам предлагал. Просто я предлагаю использовать эту ситуацию с пользой. Пользой для страны.

На лице Александра появился интерес. Он заинтересованно посмотрел на меня, жаждя услышать моё предложение.

— Свадьба, — спокойно сказал я.

— Что?! — не поверил он услышанному.

— Отдайте её замуж за Командующего австрийской армией, — пояснил я и на лице императора впервые появилась тень улыбки. Хитрой, чуть кровожадной, но всё-таки улыбки.

Будучи опытным политиком он сразу понял всё гениальность такого хода. Свадьба с австрийцем – это чужая страна, чужой язык, никакого влияния, никакой возможности плести интриги. Она становится просто женой иностранного богача, навсегда оторванной от российской политики. И главное – это выглядит не как наказание, а как дипломатический жест, так что она не может изображать жертву, а у её отца не будет даже повода для недовольства.

Плюс это укрепляет союз с Австрией, ведь сейчас тот редкий момент, когда мы с ними на одной стороне и надо укреплять связи как можно скорей.

Через несколько минут дверь открылась и в кабинет вошла Анастасия.

Она выглядела безупречно. Прямая спина, сложенные перед собой руки, опущенные глаза – образ послушной, покорной племянницы, которая ни в чём не виновата и даже не понимает, зачем её вызвали. На её лице застыло выражение кроткого недоумения, отрепетированное, видимо, ещё по дороге сюда.

— Дядюшка, вы звали ме...

Она осеклась. Её взгляд упал на пол, где лежало тело Артёма Волченко. Лицо мимика уже полностью вернулось к своему настоящему облику, и Анастасия узнала его мгновенно. Маска покорности дрогнула, но лишь на секунду – она тут же взяла себя в руки и подняла глаза на Императора.

— Боже мой, что здесь произошло? — прошептала она с искусно разыгранным ужасом.

— Подойди ближе, — холодно сказал Император.

Анастасия сделала шаг, потом ещё один. Император не двинулся с места, и ей пришлось подойти вплотную, так что тело мимика лежало прямо у её ног. Она старалась не смотреть вниз, но взгляд то и дело соскальзывал к мёртвому лицу на полу.

— Я принял решение, — произнёс Император, глядя на неё сверху вниз. — Ты выходишь замуж.

Анастасия моргнула:

— Замуж?

— За генерала фон Штайнера. Командующего австрийской армией. Свадьба состоится в ближайшие недели. Ты уедешь в Вену сразу после церемонии.

Несколько секунд Анастасия стояла неподвижно, и я наблюдал за тем, как её лицо менялось. Сначала – непонимание. Пустое, искреннее непонимание, словно ей сказали что-то на незнакомом языке. Потом – осознание. Медленное, как яд, расползающееся по лицу. И наконец – ярость. Чистая, неразбавленная ярость, которую она уже не могла скрыть.

Я читал в её