Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

And take my hand?

Oh, won't you come with me

And walk this land?

Please take my hand!

Военный трибун занервничал и что-то забормотал в наручный браслет. Фразы были электронщику незнакомы, но больше походили на команды, чем на зловещее колдовство. И точно, едва он закончил свои пришёптывания, Громовержцы перестроились: один отряд пошёл влево, другой вправо, а офирцы из третьего осторожно пошли за Стирателем, стараясь не наступать на его след. Достоевский поправил фуражку, зажал трубку в зубах и вразвалочку двинулся им навстречу.

«Психическая атака. На что он надеется? Беги, старый глупец! Быстрее в бункер, пока гадина Костомаров не запустил Гарганту. Что же ты делаешь?!» — мысленно психовал Афоня, наблюдая за ним.

А Фёдор Михайлович нисколечко не волновался. Даже когда на его пути возник Стиратель и воздух вокруг пенсионера заискрился от множества проклятий, выпущенных в его сторону. Слоновья туша задрожала, словно холодец, в сторону противника потянулись серые щупальца, на концах которых висели водянистые шарики противного багрового цвета. Самые опасные проклятья. Они стали лопаться один за другим, и Афоня ясно увидел, как на старике задымился китель. Однако тот лишь невозмутимо похлопал себя по рукавам, и всё прекратилось.

— Что у него за наряд? — сам себя вслух спросил Гораций Октавиан. — Впрочем, неважно. Долго он всё равно не продержится.

Стиратель постепенно вырвался вперёд, оставив позади поддержку из Громовержцев, и достиг середины поля. Тут он остановился и начал менять форму, постепенно превращаясь в некое подобие ёлочки, только поганой такой, сделанной из плоти. На ветвях этого живого дерева начали набухать новые багровые шарики.

— Это форма специально для удерживания позиций. В данном состоянии наш малыш намного сильнее, — как бы невзначай сообщил военный трибун Афоне.

«Куда уж сильнее?!! — мысленно возопил тот. — Тут и так всё обосрано вредной магией на сто лет вперёд. Кто это всё убирать будет???»

В этот момент прямо с неба ударила чёрная молния, и уродливая ёлочка превратилась в большущий блин. Или не в блин? Афоня ошалело захлопал глазами, разглядывая пятно, появившееся в центре поля. Оно, наверное, было метров сто в диаметре, а у самого края с невозмутимым видом, с трубкой в зубах, стоял Достоевский. Военный трибун странно захихикал.

— Как мы и предполагали, он изменил гравитацию в самой высокой точке купола, отделяющего нас от внешнего мира, — сообщил он, а затем начал отдавать команды браслету.

Несколько секунд Афоня ничего не понимал, а потом увидел, как на экране крошится небо, а синева с перьевыми облачками обращается темнотой с красными точками. И ещё он увидел не то фермы, не то решётки, но, кажется, они были из металла. Декорации пали, словно лёгкий утренний сон, обнажив зловещую костистую реальность.

«Да это же купол! Мы под куполом! Всех вторженцев блокируют при помощи маскировочного устройства, а потом гасят без суда и следствия. Охренеть, вот это чудеса!» — обрадовался было он и тут же расстроился, осознав, что Достоевский уничтожил лишь одного Стирателя. Эх, зря он гравитационное поле на всей территории вокруг бункера не применил. Всех надо в лепёшку, а заодно и его самого. Чё же ты меня пожалел, Михалыч? Я же тебя Отрезвином траванул, у тебя такой прекрасный повод был свести со мной счёты.

Небо постепенно темнело. Поле погрузилось в полумрак, ибо света от тусклых красных фонарей, расположенных в перекрестьях металлических решёток, практически не было. Электронщик озадачился, а что мешало офирцам сейчас пробить себе путь на волю, ударив, скажем, каким-нибудь мощным орудием с экраноплана? У них же есть. На «Касатки» ставились боевые лазеры, а ещё у них ракеты, авиационные пушки, да и сами офирцы могли налепить отсебятины. Ведь не могли же они всё делать, строго придерживаясь советских стандартов?

Гораций Октавиан, словно бы услышав его мысли, приказал включить прожектора, и на поле снова стало светло как днём. Электронщик увидел, что Фёдор Михайлович стоит на одном месте, старательно натирая ладонью бляху на брючном ремне.

— Бесполезно, — снисходительно прокомментировал его действия военный трибун. — Ремень из чёртовой кожи. Что он им может сделать? Чёртика призвать? Вот же идиот старый, не понимаю, чего его так боялись?

Громовержцы успешно обошли пятно и, держа наготове мечи, выстроились за спиною у Достоевского. Они были уверены в своей победе. Впереди область повышенной гравитации, позади острые клинки, что же он выберет? Не лучше ли сейчас прыгнуть вперёд, выбрав смерть без мучений?

— Давай-давай, подрочи напоследок, старый козёл, — насмешливо произнёс Гораций Октавиан, наблюдая крупным планом сосредоточенное лицо Достоевского. — Мне хотелось славного боя. Я был уверен, что нас тут встретят во всеоружии, а тут лишь один жалкий старик. Вся ваша страна такая. Убожество и калеки. Как же я буду рад, когда вы все ка́нете в небытие, а ваши земли захватят какие-нибудь зулусы. Или кто там у вас нынче больше всех плодится?

Он повернул голову к Афоне.

— Индусы? Китайцы? Да плевать, главное — чтобы не русские. Когда я предоставлю Сенату ваджрагенератор и Гарганту, мне дадут право стать наместником вашей затхлой страны, а ты, паренёк? Ты с нами? Хочешь, я отдам тебе Москву, а её мэр станет твоим слугой и будет приносить тебе тапочки?

Парень промолчал. Ему было не до разговоров. Он вдруг почувствовал себя многоэтажным домом, внутри которого кто-то бегал и прыгал, и этих непонятно кого было необычайно много. Голова наполнилась шумом, визгом, песенками на тарабарском языке, это было настолько невыносимо и неописуемо, что он не знал, как среди этой какофонии найти себя. А потом все эти сущности, заполонившие разум, начали одновременно петь.

Oh, won't you come with me

And take my hand?

Oh, won't you come with me

And walk this land?

Please take my hand!

Афоню затрясло, словно в лихорадке. Он уже ничего не соображал. Он видел, как Фёдора Михайловича разом пронзили дюжиной клинков, а тот взорвался, превратившись в чёрное клубящееся нечто, из которого на свет божий полезли его копии в точно таких же кителях и фуражках. Он слышал, как визжал военный трибун, требуя, чтобы Громовержцы немедленно отступали к «Касаткам», ибо их никто не предупреждал, что Достоевский из детей Выродка. А на поле тем временем творился настоящий бардак. Копии Достоевского носились между экзоскелетами, запрыгивали им на спины, подхватывали под ноги, роняли, а потом тащили к тому пятну, что осталось от Стирателя, и закидывали их внутрь. И это работало куда