Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— Он применил Волчью Стаю! Он из клана Волка! Немедленно отступайте! — потрясая кулаком в сторону экрана, кричал Гораций Октавиан. — Не стойте столбом, болваны! Нам нужно выиграть время. Мы не можем использовать артиллерию пока действует это заклинание. Я знаю: оно длится всего несколько минут. Второй раз он не сможет!

Громовержцы побежали обратно к экранопланам. Афоня видел, как один из них взлетел высоко в воздух, но стоило ему пересечь край круга, как он тут же исчез, превратившись в облако золотистой пыли.

Голоса в голове электронщика прекратили петь и на разные голоса зашептали, что они станут его руками и самыми верными помощниками. «Не сопротивляйся, Афоня». «Верь нам, Афоня». «Ты такой дурачок, Афоня».

«Сгиньте, черти проклятые»! — взмолился он, но голоса в голове только сильнее развеселились, а его правая рука сама собой поднялась и начала чертить в воздухе некий знак.

«Но я же не умею колдовать, зачем вы...» И тут до него дошло, что рука повторяет одни и те же движения, а это значило, что черти, овладевшие его разумом, собираются сотворить знак Гараша. Жуткое, самоубийственное заклинание, родившееся, вероятно, из первозданного хаоса и доступное любому новичку с самым хиленьким психополем. Всем было известно — этот знак мог начертать любой человек, да что там, могла даже обезьяна, ведь вся хитрость таилась в правильном начертании и в множестве повторений начертанного. А у какого дурака терпения хватит? В школе Восьмого отдела, помнится, неделями рисовали, пыжились, а некоторые принимали препараты от бессонницы, и ни у кого никогда не получалось. А тут рука проявила упорство. Те, кто сидел в его голове, шептали, чтобы он не парился, а лучше смотрел в сторону и не привлекал внимание долбонавта-офирца. Электронщик смирился и послушно сосредоточился на экране. А там...

Мама дорогая! Метод Достоевского по уничтожению Громовержцев был в самом разгаре. Его копии совершенно не боялись попасть в область повышенной гравитации, они упорно тащили туда офирцев, и никакие заклинания против него супостатам не помогали. Более того, Достоевские обзавелись четырёхгранными кинжалами, которыми успешно кололи противника, вызывая панику и страдания. Убить, понятное дело, не убивали, поскольку божественный ихор в экзоскелетах даровал своим носителям временное бессмертие, но было видно, что противник боль чувствует, а некоторые даже возмущённо кричат. Как же это оружие называется? Панцербрехер? Очень похоже. К тому времени, как Достоевские согнали оставшихся офирцев в кучу перед экранопланами, рука Афони почти закончила рисовать знак. Оставалась всего одна линия. Он уже обрёл форму и засветился в воздухе. Настоящий символ первозданного хаоса. И эффект его никому неизвестен, разумеется, до тех пор, пока его не применят. А так — никому. Ни богу, ни дьяволу.

— Не волнуйтесь, я подсчитал. У него всего полторы минуты. Вам надо продержаться совсем немного, и мы схватим его! Держитесь, он нам за всё ответит! — верещал в браслет Гораций Октавиан. На секунду он зачем-то повернулся к Афоне, мельком глянул, затем снова обратился к браслету, начал нести какую-то околесицу про демократию и патриотизм, видимо, отвлекал своих, чтобы те не сильно расстраивались, когда Достоевские их волокли в круг, и вдруг военный трибун замолчал, сбившись на полуслове. До него дошло, что светится на пальце у его гостя и будущего гражданина Офира.

Высокая фигура с затемнённым лицом повернулась к Афоне и медленно подняла вверх обе руки.

— Пожалуйста, не надо. Вы не понимаете, что творите. Мы внутри «Касатки». Будет настоящим безумством применять это опасное волшебство рядом с тёмной материей. Одумайтесь, Афанасий. Знак Гараша породит вторичную детонацию, и мы все тут буквально взлетим на воздух. Подумайте о своём будущем. Там, на Офире, вас будут ждать самые красивые девушки и горы богатств, мы дадим вам всё, что захотите, мы...

Афоня попросил чертей показать Горацию Октавиану средний палец левой руки, а затем, прежде чем отдать приказ закончить знак, он подумал:

«Если что, передайте рогатые Фёдору Михайловичу на прощание: умираю, мол, но не сдаюсь. Всегда хотел сказать напоследок, что-нибудь этакое».

Глава 35

Удивительная штука этот ихор. Добывают его исключительно из божеств и титанов, у которых он течёт внутри вместо крови, но при этом ихор уникален: его нельзя смешивать с другим ихором, нельзя получить искусственным путём, а уж тем более добровольным донорским способом. Ни один титан не разрешит взять у него даже капельку, что уж там говорить про богов. Значит, чего? Откуда может быть столько ихора? Достоевский ощупал баки на спине Громовержца и остался доволен. По пять литров в каждом, не меньше. Теперь можно будет принести славную жертву Выродку. Очевидно, офирцы добывали его драконовскими методами, а как же иначе? Не выращивали же они богов, словно коров каких. Помнится, раньше, для того чтобы получить лицензию на умерщвление титана, требовалось куча разрешений и согласований. По нескольку лет согласовывали, чтобы сделать один забой, а там как повезёт. Соберёшь, сколько успеешь, если добыча тебя раньше не пришибёт. Вон как американцы, например, в 1978 году. Три подводные лодки утопили, чтобы одного морского титана добыть, а сейчас на Ближний Восток облизываются. Есть там один, в Красном море плавает, зато потом дорогими гериатрическими уколами можно будет обеспечить всех правильных демократов вперемешку с республиканцами. Но это, конечно, чистое баловство. Торговать ихором ради лекарства долголетия и панацеи от всех болезней слишком жирно. Ихор в первую очередь даёт власть и могущество, а тут аж десять литров этой самой власти. Видели когда-нибудь могущество в жидком виде? Ха-ха, и никогда не увидите. Оно золотистое, оно живое и летучее. Открой баллон — и ихор испарится в мгновение ока, но и чистым употреблять нельзя, смерть в мучениях обеспечена. Офирцы его через фильтр применяли, смешивая с дыхательной смесью в малых дозах, а нам, простым смертным, это ни к чему. Богу отдадим богово, а баллоны эти нужно с экзоскелета снять, всё-таки теперь они честные трофеи.

Беззаботно ковыряя панцербрехером Громовержца, он ничуть не удивился появлению Афони. Электронщик выполз из люка, расположенного в днище повреждённого экраноплана, и, трясясь словно от лихорадки, безуспешно пытался подняться на ноги. Лицо и одежда у парня были покрыты чёрной копотью, будто он целый день работал на угольной шахте, губы дрожали, волосы на голове слиплись, превратившись в сплошную корку, а сам он по-прежнему не мог