Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

озабоченно покосился на парня и забормотал, что перестала работать система внешнего наблюдения, поскольку их теперь изолировали, но волноваться не о чем, на корабле прекрасная оптика. Однако, чтобы там снаружи ни произошло, а всё же снова запустить голографическую проекцию у него не вышло. Офирец, извинившись перед Афоней, отлучился на некоторое время, а затем на пустой стене появился большой экран, передающий изображение с оптических устройств, расположенных непосредственно на «Касатке». Электронщик увидел поле, дом и ещё два экраноплана. И возле каждого было по дюжине офирцев в дорогущих экзоскелетах. Чёрт побери! Откуда они накачали столько ихора? За спиной у каждого из бронированных воинов было по два прозрачных бака, заполненных золотистой светящейся жидкостью. Афоня подсчитал число экзоскелетов, и матерные слова у него полностью закончились, а на их смену пришёл первобытный ужас.

Достоевский проиграет. Это ясно как день. Три дюжины Громовержцев при поддержке Стирателя и трёх «Касаток». Против такого никто не устоит в одиночку. Человек уж точно. А ещё там, внизу, Костомаров собирается открыть Гарганту и пустить в бункер дополнительную партию захватчиков. А он, получается, всему этому помог, причём своими руками. Господи, как же стыдно-то! Позор-то какой! Как же так вышло, что умнейший интеллигентный учёный стал таким подлым предателем?

Командующий операцией поправил рукав на правой руке, обнажив узкое запястье, на котором висел тонкий золотой браслет, тяжело вздохнул, затем поднёс запястье к затемнённому своему лицу, и над полем разнёсся визгливый неживой голос.

— Меня зовут Гораций Иеремия Октавиан, военный трибун Офира. Я обращаюсь к Фёдору Михайловичу Достоевскому, бывшему сотруднику Восьмого отдела. Мы знаем, кто вы и чего нам от вас ждать. Мы знаем, куда пришли. Мы знаем о ваших многочисленных прозвищах, таких как Кубинский мясник, например, а если потребуется, я готов перечислить все ваши регалии и заслуги...

Офирец на секунду сбился, кашлянул и снова продолжил говорить:

— Вы уже, наверное, меня вспомнили, как и моего отца, чья голова сейчас хранится в Восьмом отделе, но не надейтесь, нами движет вовсе не месть. Мы тут исключительно по заданию.

Он снова ненадолго замолчал, покосился на Афоню, словно бы искал у того слов поддержки. Электронщику было непонятно, чего этот супостат так медлит. Боится, что ли? Это с такой-то силищей?

— ...Фёдор Михайлович, мы предлагаем вам почётную сдачу, — объявил военный трибун. — Сдавайтесь и выберите себе достойную жизнь на Офире. Мы гарантируем вам роскошные условия, пенсию и новое молодое тело. Наш Сенат послал меня уведомить вас о том, что в случае вашей сдачи все обвинения в шпионаже, убийствах и терроризме, которые числятся за вами, будут против вас сняты. Вы, как и ваш товарищ Афанасий, начнёте жизнь с чистого листа. Вам нужно всего лишь отключить защиту бункера, впустить нас и объявить о своей сдаче. Мы не хотим понапрасну проливать кровь. Мы предлагаем вам сдаться.

Ничего не произошло. Гораций Иеремия Октавиан подождал немного, вновь озвучил своё предложение по громкой связи, после чего велел Стирателю следовать по направлению к дому. Серая слоновья туша с множеством отростков и щупалец зловеще зашевелилась. Электронщик инстинктивно вздрогнул. Он вспомнил, что на эту тварь даже смотреть было опасно. Стиратель — это живой завод по производству различных проклятий, а проклятья могли работать по-всякому. Изображение, звук, прикосновение его щупальца — всё могло служить источником для передачи смертельного проклятья. Он специально предназначен для подавления живой силы противника, он насылает на врагов безумие, болезни, неудачи, а если захочется — то и смерть. И убить его невероятно сложно, он как морская звезда, отдели от него кусок — и из этого куска вырастет ещё одна тварь, точно такая же. Да, части Стирателя хранят отдельно, но только пока он неактивен. А вот когда он уже обрёл сознание, тогда всё. Он действует строго по приказу, а чтобы его остановить, нужно знать определённую команду, а кто её знает? Наверное, только военный трибун.

Афоня нашарил взглядом своего соседа.

«Может, он поэтому скрывает своё лицо? — предположил он. — Не хочет попасть под действие Стирателя. Соблюдает меры предосторожности, гадина офирская. Что же вы к нам всё лезете и лезете, как будто своей земли мало. Эх, жалко при себе бомбы нет. Бабахнул бы — и привет. Вывести из строя генерала сейчас было бы как нельзя кстати».

— Раз! Раз! Проверка! Как слышно? Как меня слышно? Приём!

Это был голос Достоевского. И доносился он откуда-то сверху, словно бы из самих небес. Военный трибун моментально оживился и приказал Стирателю остановиться.

— ...Значит так, Гораций Октавиан. Меня хорошо слышно? Вы находитесь на территории объекта, охраняемого государством в лице меня. И по нашим законам вам всем грозит смерть через лялямбу. У вас есть только одна возможность спасти ваши никчёмные офирские жизни, а именно: выходите с поднятыми руками. Одним словом: господа офирцы — сдавайтесь! В плену вас ждёт борщ, приготовленный Афоней, оно, конечно, пойло на любителя, но всё же лучше, чем торт из макарон. Мы, в лице меня, предлагаем вам уютные камеры и баланду, а также гарантируем вам почётную депортацию пинком под зад!

Офирец поднёс запястье к лицу и противным голосом произнёс:

— Прекрасно! Именно такого ответа я и ждал от вас, старая вы трухлявая колода с червями. Можете прятаться сколько влезет, хвастливый трус. Через пять минут мои парни разберут вашу нору по кирпичику.

В небесах загрохотало, послышался протяжный скрип, а затем заиграли органы. Афоня машинально прислушался. Что-то знакомое. Да это же группа Iron Butterfly играет. Достоевский музыку врубил? Ой, что же будет!

Его опасения полностью подтвердились. Стиратель снова пополз вперёд, оставляя за собой слизистый ядовитый след. Там, где он проходил, трава становилась чёрной. Офирцы в экзоскелетах засуетились. Парень заметил, что у них появились мечи, те самые церемониальные фалькаты, но клинки у них были явно не из стали. Наверняка это было проклятое оружие, и это точно был не обсидиан, но разглядеть как следует не получалось, потому что Гораций Октавиан совершил новые манипуляции с экраном. Часть изображения выделилась в отдельное окошко и показала дом крупным планом. Афоня увидел навес, увидел тарелку спутниковой связи, а затем и самого Фёдора Михайловича в старомодном кителе. Он выглядел так, словно бы собрался на карнавал, в руке у него была курительная трубка, а губы шевелились в такт песне, грохочущей в небесах.

In-a-gadda-da-vida, honey,

Don't you know that I'm lovin' you?

In-a-gadda-da-vida, baby,

Don't you know that I'll always be true?

Oh, won't