Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

— Сюды, сюды. Подь сюды. Цыпа-цыпа-цыпа... — поманил его пальцем пенсионер, и Афоня послушно пошёл на голос, высоко задирая при ходьбе ноги.

— Во как нашего пацанёнка черти-то носят, — прокомментировал он, наблюдая за странной походкой электронщика. Афоня подошёл почти вплотную и, упав на колени, обессиленно опустил голову. Достоевский приложил ему ладонь ко лбу и сочувственно произнёс:

— Ничего, ничего. Сейчас будет полегче. Сейчас мы из тебя все бяки мигом изгоним.

От лечебных прикосновений пенсионера парня затошнило со страшной силой, но он нашёл в себе силы отбежать на несколько метров, а потом из его рта ударила струя едкой жижи. Раньше он думал, что такие приколы бывают только в фильмах про одержимых дьяволом, но когда сам становишься персонажем, из которого изгоняют беса, это, знаете ли, уже ни в какие ворота. Но он чувствовал, да. Несмотря на всю боль и неконтролируемые рефлексы, голоса в голове покидали его, а на их место постепенно приходило облегчение и ясность мыслей. Только сейчас до него дошло, что Достоевский изначально всё держал под контролем. Это он заставил чертей завладеть его телом, это он спланировал начертать знак Гараша так, чтобы разом вывести из строя всю волшебную технику офирцев. Это он направил руки Афони к тонкой аристократической шее военного трибуна и заставил сломать её... Так, стоп!

Парень закончил извергать из себя злого духа вместе с полупереваренной пищей и с испугом посмотрел на свои дрожащие руки. А когда это он успел сделать? Он стал убийцей! Он убил разумное существо. Сам? Нет, это руки! Руки убили, когда экраноплан крутился словно юла и злокозненного Горация Октавиана отбросило на Афоню. Но как же так вышло, ерунда полнейшая, чушь, а может быть, это черти подсунули ему ложные воспоминания? Он же матёрого колдуна, одним движением, но это же невозможно, хрусть — и шея набок, словно гусаку какому.

— Как там за границей? Хлебнул сладкого воздуха свободы и демократии? — ехидно поинтересовался у него Достоевский. Афоню словно током ударило от его слов.

— Это всё ты! Ты! — горестно возопил он. — Я стал орудием твоим. Я безвольная, не отдающая себе отчёта марионетка!

— Угу-м. А когда Костомаров в тебя из инъектора палил, ты кем был? А когда Отрезвин мне подсыпал? Ничего на ум не приходит, а? — зловеще оскалился пенсионер.

Афоня застонал и прикрыл ладонью лицо. Достоевский тем временем стащил с экзоскелета баллоны, нашёл в траве обрывки ремней и принялся вязать себе самодельную переноску.

— Вместо того чтобы ныть, подумал бы, дебилушка, о героизме, — ворчливо посоветовал ему Фёдор Михайлович. — Сам. Ты только вдумайся... В одиночку победил целого военного трибуна. Я так и скажу, когда нас офирцы к ногтю прижмут. Кто убил недоноска Октавиана? А вон тот, с курносым носом, Афонькой кличут. И тебя сразу за такой подвиг посвятят в рыцари...

— В какие рыцари? — повернувшись, растерянно захлопал глазами несчастный парень.

— Действительно, в какие рыцари?

Достоевский наморщил лоб, словно вспоминая, и вдруг мечтательно улыбнулся.

— Точно! Я малость напутал. Тебя закуют в железный доспех и опустят в кислоту. Почётная смерть, одним словом. Только героям и доступна. Меня, например, два раза купали.

— Идиот! Снова надо мной издеваетесь? Он же только этого и ждал! Он специально вас растравил, чтобы защита сработала. Он Гарганту запустил! Там в бункере сейчас ещё один десант высадился. А вы мне про какой-то бессмысленный героизм... Ненавижу вас! Колдунов ебучих! Тысячи схем и планов, наплели паутину, а я догадывайся... Я, может, просто человек, человек я... Дайте хоть денёк пожить по-человечески... Я предупредить вас хотел.

Афоня не выдержал и заплакал, уже собственно ничего не стесняясь. Так ему было плохо.

Достоевский посмотрел на него с горькой усмешкой. Потом, кряхтя, приподнял баки за концы ремней, подошёл к парню на расстояние одного шага и, остановившись, задумчиво произнёс:

— Я всегда был один. Так уж сложилось. Родственники, близкие, друзья — всё опадало с меня, словно парша. Тварь я паршивая, понимаешь? Меня не исправить, я слишком стар и измучен грехами, но каким бы я ни был гадом, я всегда защищаю своих друзей и товарищей, и ради их защиты я не пожалею никого и ничего. Пожить, значит, хотел по-человечески? А это как? Ещё вчера ты изнывал от скуки, стучался головой о стены, в кастрюли заглядывал в поисках смысла жизни, а буквально десять минут назад укокошил целого иноземного генерала. Захватчика, этого как его, фашиста, сволочь аристократическую, не суть, но один и сам, а ты по нему убиваешься. Чего ты жалеешь, кого? Их? Их сюда никто не звал. Я предлагал им депортацию, ты сам слышал, а ты ещё десять минут назад рвался защищать свою страну, позабыв о скуке, а сейчас жалеешь убитого врага. Себя, дурачок, жалеешь, как будто на тебя потом косо посмотрят и осудят, да пусть судят, хрен с ними, в этом же вся суть человеческая. Скука, сожаление, самокопание, азарт, общая неустроенность и желание что-то изменить, ты думаешь, совесть гложет тебя за то, что ты совершил плохой поступок? А она просто гложет, чтобы ты не забывал, чтобы тебе было что вспомнить в старости. Человек — это не просто набор инстинктов: жрать, спать, срать, хотеть бабу, нет. Мы созданы, чтобы ломать этот мир на части, строить, крушить, преобразовывать, к чему-то стремиться и всегда учиться. Даже амёбы и те учатся. Ну же, вытри сопли, герой. Тебе больно, тебе стыдно, но боль нужна, чтобы ты не забывал, что ты человек, а самое главное — зачем ты человек.

Афоня шмыгнул носом, высморкался, вытер о траву руки, после чего спросил:

— Значит, вы знали? С самого начала знали и притворялись дурачком, но зачем? Если вы знали, что Костомаров предатель...

— Он не предатель, — покачал головою Достоевский. — Его обманули. Колокольный выбирал между вами и выбрал его, так что радуйся. Твоя душа на месте, а за душу Леонида Исаковича мы сейчас пойдём и поборемся.

*****

Пока они шли к дому, пенсионер посвятил Афоню в кое-какие тайны, касавшиеся непосредственно проклятия Колокольного мертвеца.

— Я берёг вас от него, как только мог, — рассказывал он. — Утаивал, затирал вам обоим память. Хотя, если по совести, то не только вам, но и нашим спящим товарищам. По договору он должен был проявить себя только по истечении отведённого срока, но он не хотел ждать.