Фантастика 2026-168 - Светлана Волкова

Когда Негро вышел из ручья, Санча известила коня о найденных косточках. Негро подошёл, посмотрел одним глазом и протяжно прукнул.

«Всё хорошо», — перевела для себя Санча и потянулась за тюком, чтобы спустить его на землю, то есть на плоскую каменную плиту, лежащую в основании площадки. Из-за этой плиты площадка и не заросла кустами. Тюк был из тех, в которых возили провизию.

«Будет обидно найти в нём башмаки или посуду», — на ощупь в тюке была не одежда. Прежде чем потрошить тюк, Санча взялась рассёдлывать коня, чем заслужила его одобрительный взгляд и довольное пофыркивание.

— О да! — девушка не удержала радостный возглас. В мешке всё же была еда. Если бы об этом спросили коня, то он не переживал бы на этот счёт. Тюк жеребец выбирал по запаху съестного.

В мешке оказался сыр, хлеб, сушёные финики, вяленое мясо и даже маленький бурдюк с вином. Настоящий пир, да и много ли надо для девушки размером с подростка. Однако воспитание взяло верх, и какой бы ни была голодной, Санча не набросилась на еду. Как учила маленькую Санчу матушка: графиня не садится есть пока не убедится, что всё накрыто, слуги расставлены, всего вдосталь и все будут накормлены. С этим явно наметилась проблема:

— Ваша милость (16)! Что из этого вы можете есть? Хлеб? Ах да, вы любите соль! — Санча зашарила рукой в мешке и нашла там маленькую деревянную солонку с притёртой крышкой на завязках. Ножа ожидаемо не было, и Санче пришлось рвать хлеб руками и раскладывать «блюда» на камне, предусмотрительно расстелив сверху плащ.

Негро аккуратно подцепил губами с ткани свою порцию подсоленного хлеба и стал принюхиваться к полоскам вяленого мяса. Если Санча и удивилась предпочтениям коня, то виду не подала, предложила кусочек. Мясо не было хорошо провяленным и пахло. Не как падаль, но нехорошо пахло, коню не понравилось. Жеребец завершил своё участие в совместной трапезе, направившись к зелёным кустам. Долго выбирал, пробуя листья то с одного куста, то с другого. Наконец, остановился у одного из растений и прилично его обглодал. Жеребец толком не ел весь день и мечтал сейчас о мерке зерна. Те листочки, которые он постоянно срывал на ходу, можно было даже не считать.

Когда жеребец вернулся к девушке, та уже перестелила свой плащ в другое место и уселась на него, оперев спину на седло. Для лежанки Санча выбрала ту часть камня, которую прогревало днём жаркое солнце, заглядывавшее в расщелину между скал. От камня снизу шло мягкое тепло, ручей дарил прохладу, а вечер отогнал дневной зной. Санча уже приложилась к бурдюку, и действие вина возбудило в ней желание поболтать.

— А Негро Ваше настоящее… имя? Нет? — Санча верно интерпретировала мотание головой. — Как бы мне его хотелось узнать!… Оно каталонское? Нет. Бакское? Франкское? Мавританское? Да? Правда? Я знаю очень мало имён мавров… Что нет? Вы же сами сказали, что мавританское? Не сказали? А ну да, но дали понять! Не совсем мавританское? Ах, поняла! Оно не человеческое? Да? Да!

Довольная собой Санча продолжала разгадывать загадку, но дальше продвинуться не смогла. Арабских букв она не знала, поэтому и мысли перебирать буквы ей в голову не пришло.

— Как же мне узнать ваше имя? — не оставляла навязчивую идею Санча. Конь начал выписывать передним копытом кренделя в воздухе, что навеяло девушке смутные образы. Она даже вскочила и подошла к коню сбоку, чтобы внимательные понаблюдать за движением копыта. Озарение пропало, не проявившись. Ничего не поняв, Санча вернулась к лежанке. Хмель продолжал действовать, к тому же девушка прикладывалась к бурдюку дополнительно, поэтому молчать уже не могла. Потеряв интерес к разгадке имени, девушка переключилась на события прошедшего дня, стала выражать благодарность. Даже снова вскочила и обняла коня, но сама же смутилась такой фамильярности. В итоге стала рассказывать свою историю.

Конь не уходил, и Санче казалось, что внимательно слушал. В конце концов, он приблизился и толкнул мордой бурдюк, отодвигая его от Санчи.

— Уф, Ваша милость! Вы прямо как моя матушка!… Всё-всё! Больше не буду, закрыла, убрала. Удовлетворены?

Обидевшаяся девушка прилегла головой на седло, но болтать не перестала. Вспомнила дневную обиду и аккуратно, не переходя границы, которые могли затронуть гордость идальго, попеняла коню за сокрытие того, что иноходец. Потихоньку её болтовня стала включать продолжительные паузы, голос стал переходить в бормотание, глаза девушки закрылись, и её разум провалился в сон. Однако её язык не поспевал за своей пьяной хозяйкой, поэтому последней фразой выдал:

— Если бы и мой жених был такой…

* * *

Мушкила из болтовни двуногой понял едва половину. В какой-то момент Санча перестала реагировать на жесты и звуки со стороны Мушкилы, просившего остановиться или пояснить подробнее. Жесты, выработанные на опыте общения с Афаром, с Санчей не работали. К тому же язык местных двуногих Мушкила знал не очень хорошо, а Санча использовала много новых слов. Собственно, достаточно языковой практики Мушкила стал получать, только когда угодил к Кристулфо. У купца был богатый круг общения, и хотя тот напрямую с конём общался крайне мало, но свои разговоры часто вёл рядом с повозкой. То есть рядом с Мушкилой. Выручали и «камни», которые часто подсказывали значения тех или иных слов. Работало гораздо лучше, чем с языком амазихов, словно он мучительно вспоминал язык. Только иногда накатывал острый вкус злобы. Мушкила не с первого раза, но понял, что это чувство не его собственное. Оно явно приходило от «камней».

Потеряв надежду на диалог с двуногой, Мушкила перестал её останавливать, сообразив, что так на неё действует вино. Амазихи вино потребляли редко, а вот местные франки часто пахли винным духом. Если вином пахло очень сильно, то франки начинали вести себя странно: они сами лезли под копыта или нарывались на удар этими же копытами. Вера амазихов запрещала питьё вина, и только здесь, на севере Аль-Андалус Мушкила понял, что к чему. Вино плохо действовало на двуногих, они теряли нюх и осторожность, а иногда и разум. «Камни» с этим были согласны, вино приносило двуногим больше вреда, чем пользы. Но запах вина «камни» считали «вкусным».

Санча, вывалив всё, что было у неё на душе, заснула. Мушкила же задумался. Думать Мушкила стал