"Фантастика 2026-181. Компиляция. Книги 1-28 - Маргарита Блинова

отдал тихий армянин из мясных рядов Центрального рынка, взяв за это обещание не делать из его дочери невесту. Шварц тогда внутренне (да и внешне тоже) ухмыльнулся: как было известно любому нормальному пацану, данное лоху слово силы не имеет. Да и дочь его была жирная, страшная и со сросшимися бровями — а в невесты годились только тоненькие высокие блондиночки.

Ничего этого Шварц не помнил.

Он лег на кровать и уставился в потолок. Сна не было.

Время остановилось. За окном было то светло-серо, то темно-серо, то черно. Он не помнил, откуда брал продукты, и не осознавал, что́ ест, сидя за кухонным столом в облаке трупных мух. Иногда в полной темноте.

Баранью ногу он не выбрасывал, потому что мать учила беречь продукты. Или это был батя?.. Нет, все-таки мать.

Что-то мучило, крутило.

Шварц пробовал дрочить, но только до боли издергал вялый член — под взглядом матери делать это было невозможно.

Мать всегда была рядом.

Иногда ее пальцы высовывались из-под холодильника.

Иногда она заглядывала в окно (квартира Шварца была на девятом этаже).

По ночам она сидела на его кровати или висела в воздухе в нескольких сантиметрах от его лица.

Под ее закрытыми веками что-то копошилось.

Шварц пробовал сбежать, но сбежать от матери было нельзя. Она стояла за голыми облетевшими деревьями, смотрела из окон домов, отражалась в лужах. Однажды на ЦГБ к Шварцу подошел смутно знакомый пацан в коричневом кожане и начал что-то взволнованно говорить, но его голосом была мать.

Он снова возвращался домой, где мать его уже ждала.

Что-то очень важное плескалось в глубине разума, пытаясь вырваться на свободу. Какое-то воспоминание… Нет, цель.

Научить, подсказала мать.

Научить! Он учил сучонка! Там, в Танаисе! Ему помешали другие малолетки, а потом он разбился на машине!

Малолеток надо было научить.

Мать захлопала в ладоши (звук получился липкий, чавкающий, как будто кто-то шмякал друг о друга комья грязи или ошметки внутренностей) и исчезла.

Шварц встал с кровати, впервые за всё это время сморщился от вони и, закрывая рукавом нижнюю часть лица, пошел на кухню.

Там в специальной деревянной коробочке хранился безупречно острый разделочный нож.

Шварц любил мясо.

73

— Всё, с Шаманом я порешал, — сказал Азаркин, отрезая кусок куриного люля.

— Ты, Паша, на постой хуйню какую-то заказываешь, — Фармацевт шумно высосал содержимое хинкалины, никак не отреагировав на важную новость. — Бабская еда. Бери хинкали, хачапури аджарский, печень в жировой сетке — нормальные темы пацанские. Тут Тигран как себе готовит.

— Поучи еще, — отмахнулся майор, серьезным осознанным усилием сдерживавший ярость. Азаркин ненавидел по отдельности фамильярность, уменьшительно-ласкательную форму своего имени (даже жена называла его Павлом) и охуевшую бандитскую мразь, сидевшую перед ним за столиком кафе грузинской кухни «Гурия». — Про Шамана услышал?

— Так где ты порешал? — ответил вопросом на вопрос собеседник. — Ты его привез? Ты его ебнул? Где он? Нихуя ты, Паша, пока не порешал. Братан, тархунчика принеси еще и две по сто, не в напряг.

Последнее было сказано официанту, который серьезно кивнул и поспешил исполнять поручение. Коля Фармацевт с чувством бахнул рюмку, засосал очередную хинкалину, запил «Тархуном» и откинулся на стуле, громко рыгнув. Азаркин не смог не поморщиться.

Коля был крупный веселый мужчина, начавший слегка заплывать жирком — сказывались обеды по делу, типа вот этого, и в целом сытная и несуетная жизнь человека, державшего почти весь город. Он был, вроде бы, «афганец», — точнее, предпочитал, чтобы его таковым считали. Поначалу, еще поднимаясь («приподнимаясь», как это называли в Ростове), Коля старался подчеркивать эту (возможно, вымышленную) часть своей биографии — не снимая носил камуфляжную куртку и постоянно заказывал лабухам песню «Над горами кружат вертолеты» ансамбля «Голубые береты». Под нее Фармацевт, который тогда еще Фармацевтом не был, мрачно бухал, глядя в пространство перед собой, и иногда даже пускал редкую прозрачную слезу. Со временем необходимость в театре драмы отпала, «Голубые береты» быстренько сошли на нет, Коля сменил камуфляж на малиновый пиджак, а вместо водки стал употреблять вискарь «Johnny Walker». Под хинкали, правда, «джоник» не лез — тут ситуация требовала водяры.

— Я сказал, что вопрос решен, — значит, вопрос решен, — не без нажима сказал майор, отпивая из граненого стакана минеральную воду «Ессентуки». — На днях привезут его.

— Ну, как привезут, так и будем разговаривать. Ты, Паша, выдохни, а то рогом уперся в эту тему, вокруг не видишь ничего. Ты смотри, у нас дел-то с тобой дохуя, а ты всё по Шаману загружаешься. Мне вообще по хуям на него, есть-нет.

— Э, он стучал на тебя! Документы есть!

— Ой, ну стучал и стучал, — заржал Фармацевт, облизывая с пальцев мясной сок. — Тебе ж стучал, не кому-то. А документов-то, Паша, и нет. Ты их проебал. Так что серьезного спроса, по ходу, никакого и не будет. Без бумажки ты букашка, или че там, не помню.

— Я проебал?! — вскинулся майор. — Это Шаман их спалил, когда на Центральном рынке замес пошел. Они в отделении лежали, я ж сто раз тебе говорил! Он нарочно…

— Да всё, не труби, — снисходительно отмахнулся бандит. — Мы ж не воры́.

— Не понял, — бросил Азаркин.

— Да всё ты понял. Мне эти ебаные зэковские постановы — типа, раз стуканул, так под ножи сразу, — не указ. По каждой теме отдельно смотреть надо. Шаманчик — пацан нормальный… был. Духовитый, самостоятельный, при понятиях… Не то что этот уебок, как его… Который шмалью для Хасима банчил и курочек портил на районе.

— Шипицын.

— Он, да… Шварц… Так я к чему! Таких, как Шаман, — хуй найдешь.

— Сам тогда его выковыривай, — майор бросил приборы на тарелку с недоеденным люля и резко встал. — Я тебе, блять, не мальчик на побегушках. Бывай здоров.

Из-за последних событий Азаркин был на нервяках — и вел себя не вполне так, как стоило бы это делать с главным городским бандосом. Один геморрой валился поверх другого, ничего не решалось, дела вязли в болоте непредвиденных осложнений: двое надежных следаков, приставленных пасти Шаманенка, исчезли; поехавший сопляк убил в обезьяннике постороннего деда (к счастью, этот гемор удалось спихнуть на придурка-дежурного, которого сейчас треплют на допросах и, вполне вероятно, закатают отдохнуть года на три за преступную халатность); городское милицейское начальство после московских событий отделалось легким испугом — и стало с прежним нехорошим вниманием наблюдать за его, Азаркина, телодвижениями. Хорошо хоть помрачение, что случилось с ним в ту ночь у гаражей, больше не повторялось — ощущение полной утраты контроля, ощущение… присутствия кого-то