"Фантастика 2026-164". Компиляция. Книги 1-32 - Дмитрий Ромов

Я взглянула на Воронцова, мысленно прося поддержки. И он понял. Без всяких сомнений произнес:

— Алиса Арсеньевна будет со мной в полной безопасности. Слово чести.

Будущее изменилось. Вот и один из моих врагов прошлого поклялся меня защищать. И я верила слову князя. Дворянская честь — это не пустой звук.

Поздно вечером, когда отец с Григорием Львовичем ушли обсуждать какие-то дела, связанные с купцом Вахрушиным, я отправилась в небольшую комнатку, которую выделили нам с Парашей. Служанка хлопотала, раскладывая вещи, но я чувствовала ее напряжение.

— Параша, — позвала я тихо. — Подойди.

Она послушно приблизилась, опустив глаза.

— Завтра я пойду в библиотеку. Ты останешься здесь. — Я смотрела на ее бледное лицо. — Возможно, с тобой свяжутся…

Служанка нервно сжала руки перед собой. Я прямо ощущала волны страха, которые она испытывала.

— Если дадут записку — ничего не прячь, покажи мне. Если будут спрашивать — отвечай, что я весь день читаю книги, ничего интересного не рассказываю. Тяни время. Поняла?

— Да, барышня. — Голос Параши дрожал, но в глазах появилась решимость. — А если… если они спросят про кулон?

— Скажи, что я ношу его постоянно, под платьем. Что видела его только мельком, когда я переодевалась. Камень желтоватый, в золотой оправе. — Я чуть помедлила. — Пусть думают, что я простая дурочка, которая носит семейную реликвию, не понимая ее ценности.

Параша кивнула и вернулась к вещам. А я подошла к окну и отодвинула штору. Мироград сиял огнями — тысячи артефактных фонарей создавали иллюзию вечного дня. Где-то там, в этом море света, скрывались мои враги. Орден Черного Феникса, Братство Пепла, княгиня Орлова со своими интригами… и Воронцов. Я до сих пор не разобралась, кто он мне — друг или враг.

Кулон на груди пульсировал ровным, успокаивающим теплом.

«Завтра, — подумала я, глядя на столицу. — Завтра я начну искать ответы».

* * *

Осенний ветер гнал по булыжной мостовой пожухлые листья, бросал их под копыта лошадей и кружил в мокром воздухе. Михаил сидел в дешевом трактире на окраине Веретьева, у окна, откуда был виден въезд на площадь Мастеров, и медленно тянул остывший травяной взвар. Перед ним на столе лежал ломоть черного хлеба и миска пустых щей — для отвода глаз, чтобы хозяин не гнал.

Параша уехала с барышней. Правильно сделал, что заставил ее ехать. Там, в столице, она под присмотром Алисы Арсеньевны и князя — уж этот не даст в обиду, если что. Его сиятельству Михаил доверял, сразу распознав в нем по выправке военного командира. Смотрел он прямо, и пусть выглядел строго, за таким в бой смело можно идти.

Михаил допил взвар, бросил на стол медяки и вышел под серое небо. Нужно было начинать с того самого «молочника», но действовать осторожно, чтобы не спугнуть раньше времени. Он знал, что тот профессионал: вчерашняя слежка показала — «молочник» дважды петлял по переулкам, чистил хвосты. Такого просто так не возьмешь.

Он устроился в подворотне дома, выходившего задворками на конюшни, где «молочник» держал лошадь. Ждать пришлось недолго. Около полудня знакомая крепкая фигура в тулупчике выскользнула из ворот и быстрым шагом направилась в сторону, где начинались трущобы, называемые в народе «Кочки».

Михаил насторожился. Это меняло дело.

Он скользнул следом, держась на расстоянии, прячась за спинами редких прохожих и углами домов. Мерзавец вел себя осторожно — останавливался, оглядывался, поправлял штаны, заправленные в сапоги. Михаил понимал: главное — не маячить за спиной, а идти параллельно, угадывая маршрут, и не смотреть на «молочника» подолгу.

Так они углубились в район, где даже днем было сумрачно от тесноты домов, где воняло помойками и кислой капустой, а мостовые превращались в грязное месиво. Здесь городовые появлялись редко, только если кто-то кричал «караул», да и то не всегда спешили.

Мерзавец свернул в узкий переулок, заставленный телегами и бочками. Михаил прижался к стене, выглянул из-за угла. Молочник стоял у покосившегося забора и переговаривался с невысоким коренастым мужиком с перебитым носом и цепким взглядом, какие бывают у тюремных надзирателей или охотников за беглыми. Они говорили недолго, мужик кивнул, сунул руки в карманы и двинулся в глубину квартала. Молочник развернулся и пошел обратно.

Михаил принял решение мгновенно. Этот подлец никуда не денется, а вот от перебитого носа, возможно, тянулась нить к Ванечке. Он двинулся за коренастым.

Тот шел уверенно, сворачивал в такие подворотни, где и днем было темно, лавировал между лужами, полными помоев, и явно чувствовал себя здесь как рыба в воде. Михаил не отставал, хотя сердце колотилось где-то у горла. Район был опасный, и надо было быть начеку.

Коренастый остановился у покосившегося двухэтажного дома с выбитыми и заколоченными досками окнами на первом этаже. Он оглянулся, Михаил прижался к стене сарая, едва дыша. Мужик скрылся в подъезде, откуда пахло кошачьей мочой.

Михаил выждал, считая про себя до ста, потом скользнул к подъезду. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Он нащупал ногой ступени и стал подниматься, стараясь ступать бесшумно. Где-то на втором этаже хлопнула дверь, послышались голоса.

Он замер на лестничной площадке. Голоса доносились из-за двери в конце коридора. Михаил подобрался ближе, прижался ухом к щели между косяком и дверью. Сквозь гул крови в ушах пробились обрывки фраз:

— …пацан не рыпается?

— Куда ему, щенку… Сидит тихо.

— Нюхач велел не трогать пока, живым держать, на всякий случай. Девка может пригодиться.

— А если скиснет?

— Нюхач сказал — не скиснет. У нее там, в столице, дел теперь много. Как припрет, так и запляшет как миленькая. А пацан — гарантия.

Михаил почувствовал, как кулаки сами сжались до хруста в костяшках. Ваня. Живой. Здесь, в этом проклятом доме.

— …Слышь, Косой, а Нюхач не боится, что Горские хватятся? Все-таки приютский сирота, а пропал.

— А кто хватится? В приюте бумагу подмахнули, что усыновлен благодетелями. Ищи ветра в поле. Да кому он нужен, этот малец? Никто и не вспомнит через месяц.

За дверью засмеялись, звякнула посуда. Михаил понял, что больше ничего не узнает, и надо уходить, пока не застукали. Он бесшумно спустился по лестнице. Сердце колотилось, но не от страха — от ярости и облегчения. Мальчишка жив. И он, Михаил, знает, где его искать. Оставалось одно: