"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

Пётр Алексеевич от такого дипломатического упрямства впадал в черную, глухую ярость. Бушевал так, что щепки летели. Даже через третьих лиц передал мне негласный приказ: некоторое время на глаза ему не попадаться, дабы не попасть под горячую руку. Знает ведь, отлично знает, с чьей легкой подачи эта история с «Империей» вообще пустила корни при дворе.

Никто там, на Западе, не желал признавать за Россией право не то что стать европейским гегемоном, но даже просто встать вровень с их державами. Пусть региональной, но сверхдержавой. И плевать они хотели на то, что мир клином на Европе не сошелся, что есть еще Азия и другие народы, которых эти снобы в расчет не брали.

А наши территориальные приобретения? Отвоеванные кровью и потом земли? В европейских столицах это высокомерно считали «временным недоразумением». Мол, пока не подписан мирный трактат, пока одна из сторон окончательно не рухнет на колени, говорить о завоеваниях рано.

Ну, пусть себе так считают. Я усмехнулся своим мыслям. Ригу я теперь не отдам никому. Да и Глебов, вцепившийся в нее мертвой хваткой, вряд ли собирается уводить оттуда полки.

Тяжелые мысли о политике растворились в густом, пропитанном запахами оружейного масла и древесной стружки воздухе мастерской.

Я стоял, опершись обеими руками о массивный дубовый стол, и внимательно смотрел на собравшихся. Мой брат Степан и лучшие мастера Оружейной палаты сейчас до хрипоты, отчаянно жестикулируя, обсуждали поставленное мной техническое задание. Чертежи были разложены прямо поверх стружки. Антураж солюден.

Мне требовался многозарядный пистолет. Оружие прорыва. Что-то вроде револьвера, но учитывая, что унитарного патрона у нас пока не предвиделось, задача вырисовывалась дьявольски сложной.

— Нынче, с теми новыми станками, что братец твой, Степан Иванович, здесь поставил, — Афанасий Вяткин вытер перепачканные сажей руки о кожаный фартук и тяжело оперся о столешницу, — сладить ружье… а на его основе так и пистоль, что был некогда сотворен мастером Никитой Давыдовым — дело нехитрое. Дорого выйдет, ох дорого, боярин. Но повторить — повторим.

На другом конце стола, на почетном месте, сидел старик. Патриарх оружейного дела, непревзойденный мастер Григорий Вяткин. Он ничего не сказал, лишь медленно, веско кивнул своей седой головой, подтверждая слова Афанасия.

— Значит, за основу взять то, что Давыдов даровал царю Алексею Михайловичу, можно и нужно, — подытожил я и, не оборачиваясь, махнул рукой. — Алексашка, подай.

Меньшиков шагнул из полумрака к столу. В руках он бережно, как великую святыню, нес длинный сверток. Скинул сукно, и на стол легло оно. Шестизарядное ружье револьверного типа.

Признаться, когда я впервые поднял вопрос о необходимости дать офицерскому составу и командирам кавалерии многозарядное оружие, я был искренне ошарашен ответом. Мне доложили, что изобретать велосипед не нужно — такое ружье уже существует. В единственном, правда, экземпляре. Лежит себе в Оружейной палате, покрывается пылью, и никому до него нет дела. Производство сочли запредельно дорогим, а превзойти ювелирную работу мастера Никиты Давыдова не решался даже сидящий здесь старик Григорий Вяткин.

Я взял оружие в руки. Тяжелое, хищное. Холодная сталь приятно легла в ладони. Я уже успел покрутить его на полигоне и даже отстрелять барабан. Гениальная в своей простоте механика: заряды заранее загонялись в каморы массивного барабана, а затем стрелок вручную проворачивал его, производя один выстрел за другим. Шесть пуль подряд. А ведь можно и не вручную… Пружину только нормальную подобрать, так барабан и сам прокручиваться станет.

По нынешним военным канонам считалось, что в горячке боя среднестатистический солдат линейной пехоты успеет сделать от силы дюжину выстрелов. Повышенный боезапас требовался разве что стрелкам из нарезных штуцеров — те били прицельно, часто и расходовали больше свинца.

Но я смотрел на этот барабан и видел будущее. Если мы дадим офицеру гладкоствольный пистолет, способный перед рукопашной сшибкой выплюнуть не одну, а шесть — или даже восемь! — пуль без перезарядки… Расклад сил на поле боя изменится катастрофически. При такой огневой плотности в упор, одна наша рота сможет в ближнем бою перемолоть вражеский батальон. А при должной выучке — и того больше.

— Вы говорите, дорого? — я поднял ружье Давыдова к свету. Металл тускло блеснул. Я провел пальцем по изящным узорам. — Вот это серебро. Вот этот литой и кованый растительный орнамент, пущенный по всему стволу… Вся эта ювелирная вязь. Она нам на войне не нужна.

Я с глухим стуком опустил оружие обратно на стол и жестко посмотрел на мастеров.

— Уберите все украшательства. Оставьте голую, рабочую сталь. И одно только это удешевит производство в разы. Мне нужно оружие для убийства врага, а не игрушка для парадов.

Я выдержал театральную, тяжелую паузу. Тишина в мастерской нарушалась лишь уютным потрескиванием дров в изразцовой печи. Я обвел внимательным, цепким взглядом сидящих по ту сторону широкого дубового стола оружейников. Семь пар глаз. Семь умов, от гибкости которых сейчас зависело будущее русской армии.

Костяк составляли свои: мой брат, Степан Иванович Стрельчин, чьи глаза горели привычным производственным азартом, Афанасий Григорьевич Вяткин — достойный сын своего отца, и сам старец Григорий, патриарх оружейного дела, взирающий на меня из-под кустистых седых бровей с немым, но уважительным ожиданием.

Еще троих привел с собой Стёпа. Двое из них выделялись сразу — аккуратно подстриженные бородки, иноземный крой суконных камзолов, бегающие, оценивающие взгляды. Голландцы. Мастера экстра-класса, перекупленные нами за сумасшедшие деньги. Суть происходящего им торопливо нашептывал на ухо штатный толмач, хотя и сам Степан, изрядно поднаторевший за время пребывания в Нидерландах, время от времени вставлял резкие, гортанные голландские фразы, поясняя технические тонкости.

— Сложность этого шедевра, — я похлопал ладонью по холодному стволу давыдовского револьверного ружья, — заключалась еще и в том, что сто тридцать лет назад, когда мастер Никита сотворил сие чудо, даже у хваленых голландцев колесцовые и кремневые замки были откровенно худыми. Капризными и хрупкими. Осечка следовала за осечкой.

Я взял со стола современный, покрытый ружейной смазкой замок и поднял его так, чтобы видели все.

— Но взгляните, что мы имеем нынче. В Туле и здесь, в Москве, на новых станках мы куем такие замки и граним такой кремень, что они не стачиваются и не дают осечки даже после сотни выстрелов подряд! А если нужда пришла — замок меняется в сборе одним движением. Любой пехотинец с замерзшими пальцами, стоя по колено в грязи, сможет сделать это за считанные секунды.

Я гнал локомотив оружейного прогресса вперед, подкидывая