"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

сонное, застоявшееся болото. Раз в пятилетку они со скрипом рождали какую-нибудь «новинку», которая в девяноста случаях из ста была банальной калькой с западных образцов. И эта новинка тут же ложилась на бархат в хранилище, превращаясь в музейный экспонат. Там, в пыльных архивах палаты, помимо ружья Давыдова, лежали десятки гениальных, но никому не нужных стволов.

Да что говорить, если сам экзамен на звание мастера — знаменитая «штука» — зачастую сводился к тому, что подмастерье должен был просто с ювелирной точностью скопировать работу старого оружейника! Сделать не хуже оригинала. О том, чтобы сделать по-другому, мысль даже не допускалась.

Но теперь всё изменилось. Я ни на секунду не сомневался, что и револьверы, и эти фузеи с дозаторами у нас будут. И на то имелись две железобетонные причины.

Первая: в этой комнате стояла не просто группа хороших ремесленников. Это была сборная гениев. Лучшие русские оружейники, уже вкусившие прелесть точной машинной обработки на наших новых станках, работали плечом к плечу с выписанными из-за границы голландцами. И это были не отбросы, не спившиеся неудачники, а мастера первой сотни в Европе. Их цепкий, критический, чужой взгляд на то, что мы делали, был бесценен. Симбиоз русского размаха и европейской педантичности должен был сотворить чудо.

Вторая причина была куда прозаичнее, но била точно в цель. Деньги. Безумные, сказочные деньги.

Русская торгово-промышленная компания не бросала серебро на ветер, она покупала прогресс.

— А чтобы вы не ломали головы забесплатно, господа, — я облокотился о стол, переводя взгляд с русских мастеров на голландцев, внимательно слушавших переводчика, — напомню: за точное исполнение этого технического задания, которое я изложил вам устно и передал в чертежах, компания выплатит премию. Одна тысяча полновесных рублей.

Я увидел, как дернулся кадык у толмача, переводящего эту цифру голландцам. Глаза иностранцев расширились. Да и Вяткин-младший сглотнул вязкую слюну. Это уже Степан привык к другим цифрам и заработкам. А вот голодные, относительно конечно, мастера из Оружейной палаты — для них такие цифры огромны.

В целом для начала XVIII века это была астрономическая сумма. Даже если распилить ее на десятерых участников проекта — это целое состояние для каждого. И это не считая их базового жалованья, которое само по себе было вызывающе щедрым — сто двадцать рублей в год!

Но в моем контракте было одно «но», написанное кровью капитализма: сидеть ровно на пятой точке больше не получится. За эти 120 рублей каждый из них был обязан раз в месяц класть мне на стол подробный отчет. Чертеж. Опытный образец. Деталь. Если прогресса нет — нет и серебра. Я покупал их мозги, их время и их души. И судя по блеску в их глазах, они были готовы продаться.

Я оставил оружейников склонившимися над столом — они уже яростно спорили, чертя пальцами по сукну воображаемые схемы. Мой брат Степан, было, рванул следом за мной, на ходу вытирая ветошью перепачканные маслом руки. Я ведь направлялся в отчий дом, на большой семейный обед, и он не хотел пропускать застолье.

Но уже в дверях я тяжело положил руку ему на плечо, останавливая.

— Никто лучше тебя, Стёпа, не знает, какую силу таят в себе эти новые станки, — тихо, но веско сказал я, глядя брату прямо в глаза. — Особенно те, механические, что мы недавно довели до ума. Настало время делиться. Отдай станки мастерам. Пусть изучают, пусть копируют.

Степан нахмурился, в глазах мелькнула ревностная жадность фабриканта, но я не дал ему возразить.

— А взамен за то, что ты выделишь им своих лучших мастеровых для обучения, я даю тебе волю. Ставь второй завод. Где сам сочтешь нужным, и лей там то, что сам решишь. Я выделяю тебе под это дело пятнадцать тысяч рублей серебром.

Глаза брата расширились. Пятнадцать тысяч! Это была сумма, на которую можно было купить небольшое княжество. Жадность к застолью мгновенно испарилась, сменившись лихорадочным производственным блеском. Степан судорожно сглотнул, кивнул мне, и, круто развернувшись, чуть ли не бегом бросился обратно в совещательную комнату. Заводчик в нем победил брата.

Я усмехнулся и, в гордом одиночестве — если не считать безмолвных теней моей личной охраны, следовавшей за мной по пятам неотступно, как смерть, — отправился к семье.

В отчем доме было шумно, тепло и пахло печеным мясом.

Моя сестричка Марфа была на сносях. Глядя на нее, я ловил себя на странном диссонансе: по меркам моего будущего, откуда я пришел, она была еще совсем девчонкой, несовершеннолетней. Но здесь, в этом суровом веке, передо мной сидела мудрая, уверенная в себе женщина. Беременность ничуть не испортила ее, наоборот — придала ее лицу какую-то внутреннюю, мягкую светимость. Бабки-повитухи, шептавшиеся по углам, в один голос твердили, глядя на ее острый животик и сохранившуюся девичью красоту: точно будет мальчик, наследник.

За тяжелым дубовым столом собрался весь цвет наших новых союзов. Присутствовал муж Марфы, присутствовали родственники жены Степана — виднейшие купцы Гнедины, ставшие теперь, не без моей протекции, главными конкурентами могущественных Фатьяновых. На таких обедах не просто ели — здесь вершилась политика и делались состояния.

Я дождался, пока слуги разольют вино, и повернулся к тестю моего брата.

— Иван Кириллович, — мой голос легко прорезал гул застольных бесед. — Отчего же твоих приказчиков и кораблей всё ещё нет в Риге?

Старший Гнедин тяжело вздохнул и отложил резную ложку.

— Так опасно же, Егор Иванович… — глухо ответил он.

Я внимательно посмотрел на него. Главе этого резко взлетевшего купеческого рода не было еще и сорока пяти, на его лице почти не было морщин, но волосы и окладистая борода были белыми, как первый снег. Эта ранняя седина казалась жутковато неуместной, она приковывала взгляд и кричала о пережитом.

— Опасно? — я чуть прищурился. — Чего ты боишься? Что с Ригой произойдет то, что больше ста лет назад случилось с Нарвой?

Я прекрасно знал ответ. Русское купечество обладало долгой, кровоточащей памятью. Они помнили ту давнюю резню, когда шведы, ворвавшись в русский тогда город, вырезали наших купцов подчистую. Не щадили ни жен, ни детей — убивали всех, кто торговал под русским флагом и выступал за наше влияние на Балтике.

Гнедин побледнел и отвел взгляд, его пальцы нервно сжали край скатерти.

— Я костьми лягу на рижских валах, Иван Кириллович, — мой голос зазвенел сталью, заставив соседей по столу замолчать, — но Ригу я не отдам. И государь Петр Алексеевич