"Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

провиантом. Более того, Ромодановский отдал жесткий приказ перехватывать всех: въезжающие в город купцы или случайные путники, везущие хоть какую-то снедь, не только принудительно оставляли все излишки еды на русских интендантских складах, но и лишались лошадей. В результате в осажденном Пскове не осталось тяглового скота в должном количестве даже для того, чтобы пустить его под нож и хоть как-то прокормить гарнизон.

Но пушки и голод были не единственным оружием командующего. В ночной мгле работали две особые диверсионные группы, которых сам Григорий Григорьевич метко окрестил «ползунами». Эти невидимые тени методично и безжалостно выбивали среднее звено шведского командования, перерезая глотки офицерам и совершая всевозможные, изматывающие врага диверсии в тылу.

Впрочем, в этой безжалостной войне у Ромодановского все же оставалась одна черта, которую он отказывался переступать. На одно из предложений своих советников Григорий Григорьевич не поддался, категорически запретив закидывать в осажденный город трупы, зараженные оспой, или плодить там какую иную смертельную хворобу. Город он намеревался взять силой оружия, а не подлым мором.

— Ваше высокопревосходительство… — неуверенно начал подошедший офицер.

Столь приятную, размеренную трапезу под привычные, убаюкивающие звуки непрекращающейся канонады нагло прервал личный адъютант Григория Григорьевича.

— Чего тебе? И пообедать спокойно не даете, изуверы! — мгновенно обозлился Ромодановский, замирая с недонесенным до рта куском хлеба.

Была у командующего такая специфическая черта, свойственная, наверное, больше диким зверям, нежели цивилизованным вельможам. Князь люто ненавидел, когда его отвлекали во время трапезы. В такие моменты он напрягался всем телом, словно кто-то чужой бесцеремонно лез за куском парного мяса, адресованным исключительно этому вожаку стаи. Мяса, которое он готов был защищать с яростью цепного пса, способного до крови прокусить руку — пусть не хозяину, но любому другому, даже самому дружественному человеку, посмевшему нарушить его покой.

— Так переговорщики… — состроив максимально виноватое выражение лица и поеживаясь под тяжелым взглядом фельдмаршала, доложил адъютант.

— Что-то быстро, — проворчал командующий Северной русской армией. В его низком голосе скользнула явная толика разочарования. — Я ждал через месяц. Они же еще не всех коней пожрали.

Он с сожалением отложил еду. Разум полководца тут же включился в работу. Ромодановский прекрасно понимал: Псков и до того, как оказаться в глухой осаде, даже в мирное время во многом снабжался продовольствием из других регионов.

Назвать псковские земли тучным аграрным краем ни у кого не повернулся бы язык. А уж теперь… Россия не только не прислала ни единого воза с зерном, но и постаралась до начала осады пустить красного петуха: передовые отряды сожгли и взорвали все доступные шведские зернохранилища в округе. Добавьте к этому неминуемое перенаселение в запертом городе за счет сбежавшихся за крепостные стены крестьян и беженцев. Рижане прибыли в немало числе… Голод там должен был стоять страшный.

Собственно, шведам и раньше не нужно было бы держать Псков до последнего, стягивая на себя русские полки, но в данном стратегическом раскладе это становилось абсолютно бессмысленным. Обменивать город на Ригу никто не хотел. Да и шведский король, посчитав, что заканчивать войну вот так, на пораженческой ноте, просто преступно.

Потому шведам критически важно теперь собрать все силы в кулак и биться с русскими в чистом поле. Ибо, как показала практика, опираться на крепости — это не лучший вариант. Русские не только научились их лихо брать, как те когтистые кошки взбираться на на стены. Осадная артиллерия русских и вовсе неожиданно злая.

Псков был плотно окружен значительно превосходящими силами. Надежды на деблокаду не предвиделось: другие шведские крепости в Прибалтике были так же наглухо обложены, а некоторые уже и пали. Как, например, неприступный Дерпт, ныне вновь ставший русским Юрьевым. Причем взят он был не изнурительной осадой, а в стремительном походе — ночным, лихим и кровавым штурмом тех самых «ползунов». Кровавым для спящих и дезориентированных защитников.

— Барабанщика прислали? И что у них за традиция такая с этими барабанщиками? Как говорить с ним? Разве он решает? — уточнил Ромодановский, вытирая губы льняной салфеткой. И, получив от адъютанта утвердительный кивок, властно потребовал: — Ну так давай его сюда!

Вскоре перед навесом предстал вражеский парламентер в запыленном мундире. Полковой толмач без запинки, быстро и четко переводил слова шведского барабанщика.

Конечно, это нельзя было назвать полноценными переговорами. Это был лишь предварительный зондаж: шведы официально выражали намерение начать диалог о почетной сдаче.

— Всё, будет! Пусть ихний фельдмаршал головной сам приходит переговариваться. Нечего мне с тобой тут лясы точить! — резко отмахнулся от шведского барабанщика русский фельдмаршал, обрывая витиеватые дипломатические формулировки.

У Ромодановского на этот счет имелись предельно четкие предписания, нарушать которые он не собирался. После недавней опалы, когда он, бывший еще недавно верховным русским главнокомандующим, возгордился, посчитав себя фигурой совершенно непотопляемой в бурном море политических игр России, многое изменилось. Жизнь преподала ему суровый урок. Теперь Григорий Григорьевич принимал к беспрекословному исполнению абсолютно все указания, следующие из Москвы.

Между прочим, та скорая опала и быстрое возвращение теперь не казались таким уж глупым поступком императора. Такая встряска привела в мысли русского фельдмаршала, побудила его к действиям.

А в государевых бумагах было сказано ясно: если шведы захотят уйти из города — не чинить им в этом особых препятствий и дать свободный коридор. Но с одним жестким условием: в Пскове должно остаться всё тяжелое вооружение, пушки, припасы и награбленное имущество. Уйдут только в том, что надето на плечи.

Как только барабанщик, получив отказ, как и приглашение к переговорам, он развернулся и скрылся из виду, направляясь обратно к своим позициям, Григорий Григорьевич хищно оскалился.

— Приказываю усилить обстрел! — рыкнул он артиллерийским офицерам. — Пусть извергает из себя все, что может долететь до крепости. Бить по укреплениям у города. По самому городу не бить!

Скоро, не прошло и десяти минут, батареи ожили с новой, ужасающей силой. Практически все орудия, плотным стальным кольцом стоявшие по периметру города, начали работать на пределе человеческих и технических возможностей — на разрыв стволов.

Воздух превратился в сплошной, оглушающий рев. В сторону Пскова летело столько чугунных ядер и разрывных бомб, что небо потемнело. Но главным сюрпризом для шведов стали новые, экспериментальные боеприпасы, которые в войсках метко прозвали «стрельчи» — по имени их создателя. Ну и созвучно же было с тем, что они «стреляют». Это была смертоносная шрапнель, разрывающаяся в воздухе и осыпающая землю свинцовым дождем.

Псков в буквальном смысле просто засыпало пущенным из русских орудий раскаленным металлом. Под