Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Алекс Стар

Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра

Пролог

— Далеко собралась, красавица? — я узнаю этот голос.

Голос своего свёкра, Сулеймана Алиева, когда он снимает с моей головы мешок…

— Вы не имеете права! Я не ваша собственность! Не ваша и вашего сына! — яростно кричу я ему в лицо, пока огромный внедорожник увозит нас прочь. В ночь.

Из Москвы.

— Это ты моим баранам расскажешь, на горе, — ухмыляется хищно Сулейман, и его белоснежные зубы сверкают в темноте салона…

1

— Да, да, да! Но! Вперёд! — слышу дикий крик своего мужа, Ибрагима, как только открываю дверь своим ключом.

Сегодня нас отпустили с лекций пораньше, и я решила порадовать своего любимого мужа. Купила ему тортик и красное вино, с его родины. Как он любит.

Вино с виноградников Сулеймана Алиева — его отца и моего свёкра.

Дикий вой Ибрагима разносится по всей нашей квартире, и я вся краснею: так он дико кричит, только когда занимается со мной любовью… Как молодую непослушную кобылку объезжает… Сам мне об этом рассказывал, и сейчас я осторожно иду в нашу спальню: мало ли чем занимаются мужчины, когда остаются в доме одни…

Сулейман такой горячий, как огненный чебурек, который только что достали из кипящего масла, и долго он без секса не выдерживает…

Неужели и сейчас не смог дождаться, когда я вернусь с лекций?

Заглядываю в нашу отделанную розовым атласом и бархатом спальню, и тортик валится у меня из рук. А вино вдребезги разбивается, заливая сладкой виноградной кровью свёкра Алиева дорогущий иранский ковёр.

Который мой же свёкр и подарил нам на свадьбу…

Прямо на нашей кровати стоит раком, отклячившись, какая-то тощая мымра, а мой ненаглядный Ибрагим долбит её сзади, издавая свои бешеные вопли:

— Да, да, да! Но! Вперёд!

Сделала сюрприз…

— Ляля? — оборачивается на шум мой муженёк, отпихивая девку от себя прочь.

Вот и закончилась моя счастливая семейная жизнь…

Впереди — развод и одинокая старость. А ведь мне всего лишь девятнадцать!

Я сижу на кухне и вся сотрясаюсь от рыданий. В коридоре хлопает входная дверь: видимо, Ибрагим выпроводил свою тощую швабру из дома.

Входит на кухню, как ни в чём ни бывало, открывает холодильник:

— Что сегодня на ужин? — и алая пелена застилает мне глаза.

Я вскакиваю на ноги, хватаю первое, что мне попадается в руки — это оказывается поварёшка, и несусь на своего суженого, мечтая только об одном — мести.

Смерти и мести.

Но он ловко уворачивается, и вот уже я стою прижатая к стенке его стальными руками, и два чёрных бездонных глаза сверлят меня:

— Что ты задумала, Ляля? Забыла, что ты моя жена? Кто твой хозяин? Твоё дело — рожать мне детей и готовить вкусную еду. А самой — жрать поменьше.

Я сжимаю поварёшку в руке так, что костяшки пальцев белеют. Слышу, как бешено колотится моё сердце — кажется, ещё немного, и оно разорвётся прямо здесь, на этой сверкающей хромом кухне, которая ещё утром казалась мне самой счастливой на свете.

— Жрать поменьше? — мой голос срывается в истеричный шёпот. — Ты же сам… Ты меня такой полюбил! Ты же говорил, что мои формы — это…

— Мало ли что я говорил, — перебивает он меня с такой ленивой брезгливостью, что у меня перехватывает дыхание. Ибрагим отбирает у меня поварёшку и швыряет её в раковину с такой силой, что звон металла ударяет по ушам. — Тогда ты была сочным персиком, а сейчас расползлась, как квашня на дрожжах. Ты в зеркало на себя вообще смотрела, Ляля? Посмотри, что ты сделала с собой за этот год. А я — Алиев. Мне наследник нужен, а не… — он обводит мою фигуру уничижительным жестом, и его черные глаза, которые я когда-то сравнивала с южным ночным небом, сейчас смотрят на меня как на липкое пятно на его итальянском костюме.

Я стою, прижатая к стене, и чувствую, как дорогие обои в мелкий венецианский цветочек впиваются мне в спину. Он возвышается надо мной — высокий, поджарый, источающий опасную, животную грацию хищника, который только что сытно поел и теперь играет со своей жертвой прежде, чем перегрызть ей горло. От него пахнет чужими духами — дешёвыми, приторными, как химическая ваниль, и моим собственным гелем для душа.

— Твоя работа — рожать мне сыновей и быть украшением моего дома, — чеканит он каждое слово, наклонившись к самому моему уху. Его дыхание обжигает мне шею, и моё предательское тело покрывается мурашками, потому что даже сейчас, даже после того, что я видела своими глазами, оно помнит его руки. — А как мне делать с тобой сыновей, если на тебя без содрогания не взглянешь?

Его жестокие слова падают как камень на наши мраморные полы, и я чувствую, как внутри меня что-то ломается. Не сердце — нет. Ломается тот наивный, счастливый образ нашей жизни, который я так старательно выстраивала в своей голове. Образ, в котором черноволосый мажор Ибрагим Алиев, самый завидный парень всего университета, на первом курсе не мог отвести глаз от дерзкой пышной хохотушки с юридического. Как он караулил меня после пар, заваливал розами, ревновал к каждому встречному, а однажды, прижав в темном коридоре общежития, жарко прошептал: «Ты — моя. Вся, от макушки до этих бёдер, которыми я брежу уже полгода. Я с ума по тебе схожу, Ляля. Хочешь — на колени встану?» И встал ведь. Прямо там, на пыльном полу, обхватив мои бёдра своими большими ладонями, сминая пальцами пышную плоть, и смотрел снизу вверх с такой голодной, жадной мольбой, что у меня подкосились колени. Он тогда еле дождался свадьбы — да я и сама еле дождалась, но всё-таки дотерпела до нашей первой ночи, к которой берегла всё своё пышное богатство.

И вот теперь — «разожралась» и «квашня».

Слезы душат, я стою у плиты, открываю крышку кастрюли. Оттуда поднимается горячий, пряный пар от бульона — его любимый бешбармак должен быть идеальным.

Сейчас я режу лук, и это хорошее прикрытие для моих слёз. Острый