Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

лёгком, летнем, которое он сам купил мне в прошлом месяце, когда мы летали в Милан. Я не сопротивляюсь. Я никогда не сопротивляюсь ему. Я таю в его руках, как кусочек сливочного масла на горячей лепёшке.

— Мой муж — ненасытный зверь, — шепчу я, пока его губы прокладывают огненную дорожку от моего уха к ключицам. — У тебя жена на шестом месяце беременности, а ты...

— А я хочу свою жену, — перебивает он, и в его голосе прорезается та самая властная хрипотца, от которой я теряю волю. — Я хочу её всегда. Каждый день. Каждую ночь. Беременную и небеременную. Сейчас и через двадцать лет. А у нас в роду все долгожители. Ты моя, Ляля. И я никогда не устану доказывать тебе это.

Он снимает с меня платье, и я остаюсь обнажённой на его бурке, и закатное солнце золотит мою кожу. Его глаза скользят по моему телу — по налившейся груди, по округлившемуся животу, по бёдрам, которые стали ещё пышнее за время беременности, — и в его взгляде столько обожания, столько голода, столько собственнической гордости, что я чувствую себя богиней.

— Ты прекрасна, — говорит он хрипло, и его ладонь ложится на мой живот. — Здесь растёт мой второй сын. Мой второй наследник. Ты даже не представляешь, что ты для меня значишь.

— Представляю, — шепчу я и тяну его к себе. — Потому что ты для меня значишь то же самое.

Он входит в меня медленно, осторожно, но его движения полны такой глубокой, такой всепоглощающей страсти, что я выгибаюсь дугой, вскрикивая. Мои пальцы впиваются в его плечи, мои ноги обхватывают его бёдра, и мы двигаемся в едином ритме, том самом, который всегда сводит меня с ума.

— Сулейман... — выдыхаю я, и моё тело уже дрожит на грани. — Ещё... пожалуйста...

— Да, маленькая, — шепчет он, и его губы находят мои, и его язык проникает в мой рот, и мир исчезает.

Остаётся только он. Только его тело, прижимающееся к моему. Только его дыхание, смешивающееся с моим. Только его голос, который шепчет моё имя снова и снова, как молитву, как заклинание, как обет.

И когда оргазм накрывает меня — горячий, ослепительный, сокрушительный, я выкрикиваю его имя. Громко. На всю долину. И эхо подхватывает мой крик, разнося его по горам: «Сулейман! Сулейман! Сулейман!»

Высоко в небе, над нашими головами, парит горный орёл. Он описывает широкие круги, и его крылья отливают золотом в лучах закатного солнца.

Сулейман ложится рядом со мной и притягивает меня к себе. Его ладонь снова ложится на мой живот, и я чувствую, как наш нерождённый малыш толкается в ответ на прикосновение отца.

— Ты чувствуешь? — шепчу я.

— Чувствую, — отвечает он, и в его голосе — та самая нежность, которую он приберегает только для меня и для наших детей. — Он будет сильным. Как его отец. И красивым. Как его мать.

— Или как его отец, — я провожу пальцами по его щеке, по жёсткой щетине, по шраму на плече. — Мне нравится, когда наши дети похожи на тебя.

— А мне нравится, когда ты кричишь моё имя так, что его слышат все горы, — он усмехается и целует меня в лоб. — Пусть знают. Пусть все знают. Ты — моя. Сегодня. Завтра. Всегда.