Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

— Я не льщу. Я говорю правду. И я привыкла получать то, что хочу, Сулейман. А хочу я...

Я не слышу конца фразы, потому что чьи-то руки ложатся на мои плечи. Я вздрагиваю и оборачиваюсь.

Луиджи.

— Ты грустишь, белла, — шепчет он, и в его глазах пляшут бесенята. — Я развею твою грусть. Держи. Хватит строить из себя слишком послушную девочку. Я же вижу, какая ты горячая внутри.

Он протягивает мне бокал с вином — тёмным, густым, пахнущим чем-то сладким и пряным. Я смотрю на этот бокал, и слёзы застилают мне глаза. Сулейман сейчас там, с этой итальянкой. Он пригласил её остаться. Он хочет её.

Хочет с ней…

А я... я здесь, с этим скользким итальянским фигаро, который смотрит на меня, как на десерт. Мне нужно успокоить нервы.

И я беру бокал из рук Луиджи и залпом выпиваю его до дна.

Вино обжигает горло, и мир перед моими глазами начинает плыть. Последнее, что я вижу — довольную ухмылку Луиджи и его руку, которая ложится на мою талию...

— Вот так, моя вкусная девочка… Я больше не могу ждать, моя белла, ты же прекрасно видишь, что делаешь со мной… Ни один мужчина бы этого не выдержал, — слышу я его хриплый возбуждённый шёпот у себя в голове, пока весь мир расплывается у меня перед глазами…

16

Я проваливаюсь в темноту. Вязкую, душную, сладкую темноту, которая обволакивает меня со всех сторон и не даёт вырваться. Где-то на грани сознания я чувствую, как моё тело куда-то несут. Слышу чей-то смех — низкий, пошлый, отвратительный. Чувствую, как чьи-то руки касаются моего платья, расстёгивают пуговицы, стаскивают ткань с моих плеч.

Я пытаюсь открыть глаза, но веки налиты свинцом. Пытаюсь закричать, но язык не слушается. Что он мне подмешал? Что этот итальянский гондон подсыпал в моё вино?!

Холодный воздух касается моей обнажённой груди. Потом живота. Потом — бёдер. Я слышу, как трещит ткань моего платья — он срывает его с меня, не утруждая себя расстёгиванием всех застёжек. А потом — тишина. Только его дыхание, тяжёлое, похотливое, учащённое.

— Мадонна миа, — выдыхает Луиджи, и я чувствую, как его пальцы касаются моего бедра. — Какая же ты вкусная, белла. Я знал это с той минуты, как увидел тебя там, на лугу, под этим дурацким одеялом. Знал, что ты будешь моей. И твой свёкр — дурак. Держать такую женщину в сторожке, заставлять её таскать воду и пасти овец? Ты достойна шёлковых простыней, бриллиантов и мужчины, который умеет обращаться с сокровищами.

Я хочу плюнуть ему в лицо. Хочу вцепиться ногтями в его холёную физиономию. Хочу закричать, позвать Сулеймана, позвать кого угодно. Но моё тело не слушается. Я могу только лежать, беспомощная, как тряпичная кукла, пока его руки умело и беспрепятственно путешествуют по моему телу.

— Не бойся, — шепчет он, и я чувствую его дыхание на своём животе. Его губы касаются моей кожи, и меня передёргивает от отвращения. — Я буду нежным. Я не такой грубый, как твой муж. Или твой свёкр… Скажи, у тебя что-то с ним было? Со мной ты узнаешь, что такое настоящая дольче вита...

Я с усилием разлепляю веки. Передо мной — картина, которую я никогда не смогу забыть. Луиджи стоит надо мной на коленях, полностью обнажённый, и его мужское достоинство — предмет его явной гордости — нацелено на меня, как дуло пистолета.

Хотя я бы на его месте не сильно гордилось таким крошечным пистончиком. Но сейчас мне явно не до шуток.

Его лицо раскраснелось, на губах играет мерзкая, самодовольная ухмылка, а в глазах — похоть, которую он больше не пытается скрывать.

— О, ты очнулась, — замечает он. — Так даже лучше. Я не люблю, когда женщина лежит, как бревно. Я люблю, когда она... страстно дрожит подо мной, — он проводит языком по своим губам, и меня чуть не выворачивает. — Давай, белла. Скажи что-нибудь. Можешь позвать своего свёкра. Пусть увидит, какая ты на самом деле. Пусть узнает, что его драгоценная невестка — просто шлюха, которая пришла ночью в спальню к его лучшему другу. Сама…

И он наваливается на меня.

Я пытаюсь отбиваться, но мои руки как безвольные плети. Я пытаюсь закричать, но из горла вырывается только жалкий сип. Его пальцы раздвигают мои бёдра, его тело прижимается к моему, и я чувствую, как его отвратительная плоть тычется мне в живот. Ещё секунда — и...

Дверь с бешеным грохотом слетает с петель.

Сулейман возникает на пороге, как разъярённый бык, как горный дух мести, как само возмездие. Его глаза горят таким огнём, что, кажется, ещё немного — и стены начнут плавиться. В его руке — ружьё, то самое, с которым он сидел у моей двери.

— Каро! — Луиджи отскакивает от меня, как ужаленный, и прикрывается подушкой. Его эрекция мгновенно исчезает — ещё бы, когда на тебя смотрит дуло ружья, тут любой плейбой превратится в евнуха. — Ты меня знаешь! Я не виноват! Она сама соблазнила меня! Ты же сам видел, какая она! Я всего лишь слабый мужчина... А сегодня она пришла сама ко мне в спальню, обнажённой... Я просто мужчина, каро! Я не могу сопротивляться такому, мамма миа! Это природа!

Я лежу на кровати, всё ещё не в силах пошевелиться, и слёзы текут по моим щекам. Я хочу сказать, что это неправда. Что он опоил меня. Что я не хотела. Но мой рот всё ещё наполнен ватой, и я могу только смотреть, как Сулейман переводит взгляд с меня на Луиджи и обратно.

— Ты будешь наказана, — рычит он, обращаясь ко мне. — По закону гор. Как наказывали всех блудниц в старые времена.

— Сулейман, я... — пытаюсь выдавить я, но он не слушает. Он смотрит на моё обнажённое тело, на сбитые простыни, на Луиджи, который всё ещё прикрывается подушкой, и в его глазах я вижу разочарование.

Он презирает меня…

Он разворачивается и выходит, хлопнув дверью так, что штукатурка сыплется с потолка. Луиджи, всё ещё бледный, подбирает свои штаны и выскальзывает следом. А я остаюсь лежать, распятая на шёлковых простынях, и надо мной — только равнодушные звёзды в витражном