Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

— Я согласен, что женщинам не стоит давать слишком много свободы, иначе они садятся нам на шею. Но красивая женщина — это самая большая драгоценность для мужчины. Её место не у ног, а на пьедестале. В бриллиантах, в шелках, в золоте. Чтобы все видели: у этого мужчины есть вкус, есть стиль, есть главный приз.

— Пьедестал? — Сулейман хмыкает так, что стёкла джипа дрожат. — Ты хочешь сказать, что все твои женщины стояли на пьедестале?

— О, ещё как! — Луиджи приосанивается, и я вижу, как он расправляет плечи, словно павлин перед павлинихой. — У меня было множество женщин, но нигде — слышишь, каро, нигде! — я не встречал таких невероятных красавиц, как у вас. В Италии женщины прекрасны, но здесь... — он оборачивается ко мне и посылает мне многозначительный взгляд, от которого меня передёргивает. — Здесь особый сорт. Как редкое вино. Как трюфель, который нужно искать с собакой.

— Со свиньёй, — не удержавшись, вякаю я, и Луиджи удивлённо вскидывает бровь. — Трюфели ищут со свиньями, — растягиваю я губы в сладкой улыбке, а про себя думаю, что эта итальянская свинья точно знает толк в трюфелях.

— А у тебя, каро? — Луиджи вдруг поворачивается к Сулейману и подмигивает. — Сколько женщин покорило твоё суровое сердце? Скольких горных серн ты загнал в свои сети?

И тут происходит нечто невероятное. Сулейман Алиев, грозный горец, владелец виноградников, тучных табунов и земель, мужчина, который одним взглядом заставляет овец разбегаться в разные стороны, краснеет. Настоящим, густым, бордовым румянцем, который заливает его скулы и даже кончики ушей. Он смущён. Он, который только что разглагольствовал о месте женщины у ног мужчины, сейчас сидит и не знает, куда деть глаза.

— Не пристало настоящему мужчине хвалиться своими победами, — резко отвечает он, беря себя в руки. Его голос снова твёрд, но я вижу, как пальцы, сжимающие руль, чуть побелели. — Количество женщин — это не показатель силы. Это показатель распущенности.

— Ах, каро, — смеётся Луиджи, — ты просто не умеешь считать! Или тебе нечего считать, а?

— Я сказал — эта тема закрыта, — рычит Сулейман, и в его голосе прорезается тот самый опасный тон, от которого у меня мурашки бегут по спине.

Но я уже не слушаю их перепалку. Моё сердце сладко сжимается от томительной муки. Он смутился. Когда речь зашла о других женщинах, он смутился, как мальчишка. Неужели... неужели у него не было никого после смерти жены? Неужели все эти годы он хранил верность памяти Лейлы? А теперь — я? Я, которая ворвалась в его жизнь, как горный обвал, и перевернула всё вверх дном?

Это не может быть правдой. Может быть, мне просто померещилось его секундное смущение? Он просто наверняка не хотел обсуждать с другими свои победы.

За таким как Алиев бегают толпы хищниц: я в этом даже не сомневаюсь.

Мы останавливаемся на привале. Широкий луг, расстеленный на нём ковёр, низкий столик с угощениями — всё это подготовили заранее, и я понимаю, что этот пикник задумывался как деловая встреча, на которую меня взяли только потому, что Сулейман боится оставлять меня одну. Боится, что сбегу. Или боится, что кто-то другой найдёт меня без него.

— Ляля, прислуживай, — командует Сулейман, и я скрежещу зубами, но подчиняюсь.

Я наливаю чай в пиалы, раскладываю сыр и лепёшки, и каждый раз, когда я оказываюсь рядом с ним, между нами будто проскакивает искра. Вот я наклоняюсь, чтобы поставить перед ним пиалу, и мои пальцы случайно касаются его руки — и меня прошибает током от кончиков ногтей до самой макушки. Вот я прохожу мимо, и моё бедро слегка касается его плеча — и я чувствую, как напрягаются все мышцы его тела, как он задерживает дыхание, как его ноздри раздуваются, втягивая мой запах.

— Ещё чаю, — хрипло приказывает он, и я ловлю его взгляд. В нём — голод. Но этот голод нельзя запить просто чаем.

Луиджи наблюдает за нами с понимающей ухмылкой, и от этой ухмылки мне хочется провалиться сквозь землю и одновременно — показать ему язык. Да, между мной и моим свёкром что-то есть. Да, это запретно и неправильно. Но это самое живое, самое настоящее, что со мной случалось за всю мою жизнь.

Будто до этого я и не жила.

— Вы и вправду решили продать этот дом? — вдруг вырывается у меня. Я сама не знаю, зачем спрашиваю. Может быть, чтобы разбить это напряжение, которое вот-вот взорвётся. — Дом своего отца?

Луиджи замирает с куском сыра в руке. А потом запрокидывает голову и хохочет. Да так громко, что лошади, привязанные неподалёку, испуганно всхрапывают.

— Какой дом?! — он вытирает выступившие от смеха слёзы. — В котором мы ночевали? Ты совсем замучил девочку, каро! — он хлопает Сулеймана по плечу, и тот мрачнеет прямо на глазах. — Разве твой свёкр тебе не сказал? Это просто сторожка! Одна из сотен, разбросанных по всей долине! Разве Алиев будет жить в таком сарае?

Я застываю. Сторожка? Сарай? Этот каменный дом, который казался мне воплощением суровой горской романтики, — всего лишь сторожка?!

— Ты даже не отвёз свою прекрасную невестку в свой настоящий дом? — Луиджи продолжает ржать, и я вижу, как у Сулеймана дёргается глаз. — В то поместье, которое ты показывал мне в прошлый раз? С бассейном, с конюшнями, с зимним садом? Такая девочка должна сверкать в драгоценной оправе, а ты её отвёз в сарай к овцам!

Я перевожу взгляд на Сулеймана, и всё внутри меня закипает. Всё это время он держал меня в сторожке. Заставлял таскать воду из колодца. Топить печь. Ухаживать за овцами. Надевать это дурацкое бархатное платье. И всё это — спектакль? Издевательство? Для глупой городской невестки?

— Я... я отойду за вином, — выдавливаю я из себя и, не дожидаясь ответа, скрываюсь за грудой камней, где оставлены припасы.

Мои руки дрожат. Перед глазами всё плывёт. Сторожка. Он держал меня в сторожке, как какую-то... как какую-то пастушку. А сам, значит, живёт в поместье с зимним садом и бассейном? И всё это время он просто развлекался? Играл со мной, как кошка с мышкой?

Я сжимаю кулаки и уже представляю, как выскажу ему всё, что о нём думаю, как вдруг чьи-то руки ложатся на мои