Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

— Я такая неуклюжая. Глупая овца, сами понимаете. Мой дорогой свёкр правильно это подметил…

Я произношу это с таким сладким ядом в голосе, что Сулейман багровеет. Его желваки ходят ходуном, а пальцы сжимаются в кулаки. Он взбешён.

— Луиджи, — цедит он сквозь зубы, — это моя невестка. Жена Ибрагима. Она здесь… на перевоспитании.

— На перевоспитании? — итальянец отрывает от меня взгляд с явным трудом и переводит его на Сулеймана. Его губы растягиваются в понимающей усмешке. — Каро, я знал, что у вас на Кавказе суровые обычаи, но чтобы такие красавицы нуждались в перевоспитании… — он подходит ближе, берёт мою руку и подносит к губам. Его поцелуй длится на секунду дольше, чем положено. — Луиджи Версаче, — мурлычет он мне в ладонь. — Друг вашего свёкра и, надеюсь, ваш покорный слуга.

— Ляля, — отвечаю я, одаривая его самой ослепительной улыбкой из своего арсенала. — Просто Ляля.

— Просто Ляля, — повторяет Луиджи, смакуя каждую букву. — Белиссима. Великолепная.

Сулейман издаёт какой-то странный звук, похожий на рык раненого зверя. Он подлетает к нам и буквально вырывает мою руку из пальцев итальянца.

— Она идёт в дом, — отрезает он. — Ей нужно приготовить обед для гостя. Ляля, марш на кухню. Быстро. И прикройся уже, ради Аллаха! А то мне придётся утопить тебя в колодце, как делали наши предки с распутницами!

— Конечно, дорогой свёкр, — я склоняю голову в притворном смирении и, проходя мимо Луиджи, стреляю в него глазками.

Итальянец вздрагивает и провожает меня взглядом, полным огня. Я чувствую этот взгляд спиной, чувствую, как он скользит по моим бёдрам, укутанным буркой, и от этого ощущения мне хочется рассмеяться в голос.

Отомстить Сулейману? О да. Я сделаю это с особым удовольствием.

Через час я уже кручусь у печи, как самая идеальная кавказская невестка, когда дверь открывается и на кухню входит Луиджи. Один. Мой свёкр, видимо, вышел во двор — я слышу его голос, доносящийся со стороны загона для овец.

— Позвольте помочь? — итальянец оказывается рядом со мной так быстро, что я не успеваю и глазом моргнуть. Он закатывает рукава своей дорогущей рубашки и берётся за кувшин с водой. — Я слышал, у вас тут средневековье. Вода из колодца, печь, овцы… Надеюсь, вы не против небольшой помощи от цивилизованного человека?

— Вы очень любезны, синьор Версаче, — я опускаю ресницы, изображая смущение. — Но мой свёкр говорит, что женщина должна всё делать сама. Что я должна научиться…

— Ваш свёкр, — Луиджи понижает голос и наклоняется к моему уху, — слишком суров. Такая женщина, как вы, не должна стоять у печи. Она должна лежать на шёлковых простынях, пить шампанское и принимать бриллианты.

— Вы так думаете? — я поворачиваюсь к нему лицом и смотрю прямо в его оливковые глаза. Он стоит слишком близко. Его дыхание пахнет кофе и мятой, а взгляд откровенно ласкает мои губы.

— Я знаю, — он касается моего локтя, и я не отдёргиваю руку. — Если бы вы были моей женщиной, Ляля…

— Ляля!

Громовой рык сотрясает кухню. В дверях стоит Сулейман, и его лицо напоминает грозовую тучу над вершиной Казбека. Его глаза мечут молнии — нет, не молнии. Шампуры. Раскалённые добела шампуры, которыми он готов проткнуть сначала Луиджи, а потом меня.

— Ты должна смотреть за печью, а не болтать с гостями, — его голос холоден, как вода в горной реке, из которой он меня вытащил. — Лепёшки горят.

— Ой! — я подскакиваю к печи и действительно обнаруживаю, что лепёшки подгорели. Ну и пусть. Оно того стоило.

За ужином напряжение достигает апогея. Мы сидим за массивным дубовым столом — Сулейман во главе, я и Луиджи по бокам, — и я чувствую себя героиней какого-то странного спектакля. Мой свёкр старательно изображает грозного главу клана: говорит мало, смотрит сурово, а когда я подаю ему чай, роняет короткое «плохо налила, слишком горячий, переделай». Луиджи же, напротив, рассыпается в комплиментах.

— Этот хлеб, Ляля, просто божественен, — он подносит кусочек к губам, но смотрит при этом не на сыр, а на меня. — Вы точно никогда не были в Италии? Такой вкус мог родиться только под солнцем Тосканы.

— Она никогда не будет дальше этого аула, — отрезает Сулейман.

— Как жаль, — Луиджи картинно вздыхает. — А я как раз собирался пригласить вас обоих на свою виллу. У меня там сейчас ремонт, нужен свежий взгляд. Женский.

— У неё здесь слишком много дел, — мой свёкр буквально вбивает эти слова в стол, как гвозди.

— Ах, дела, — итальянец машет рукой. — Дела подождут. А вот красота — нет. Знаете, Ляля, у нас в Италии говорят: «Женщина, которая печёт такой хлеб, достойна есть его с золотого блюда».

Я смеюсь — звонко, переливчато, — и вижу, как у Сулеймана дёргается глаз. Он сжимает свою ложку с такой силой, что кажется, что ещё немного — и она погнётся пополам.

— Ляля, — цедит он, — принеси из погреба ещё вина.

— Но кувшин ещё полон…

— Я сказал — принеси.

Я поднимаюсь из-за стола и, проходя мимо Луиджи, игриво покачиваю бедром. Итальянец ловит момент и быстро, почти незаметно, гладит мою ладонь. Я не отдёргиваю руку.

В погребе темно и прохладно. Я нахожу кувшин с вином и уже собираюсь подниматься, когда слышу шаги. Тяжёлые. Уверенные. Я знаю эти шаги.

Сулейман возникает из темноты, как дух гор, и прижимает меня к прохладной каменной стене. Его руки упираются в кладку по обе стороны от моей головы, и я оказываюсь в клетке. В очень жаркой, очень тесной клетке, из которой мне совсем не хочется выбираться.

— Ты что творишь? — рычит он мне в лицо. Его дыхание обжигает мои губы, и я чувствую исходящий от него жар. — Кокетничаешь с моим гостем? Позволяешь ему целовать твои руки? Строишь ему глазки?

— А что такое? — я смотрю ему прямо в глаза, и во мне просыпается та самая дерзкая хохотушка, которая когда-то кружила головы всему курсу. — Я же просто глупая овца, разве нет? Овцы не умеют кокетничать.

— Ляля… — его голос срывается в хрип.

— Ты же сам сказала, ах прочтите, мы снова на вы,