Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

его голос звучит до странности спокойно. Даже слишком спокойно. — Крупный комар. С пятью пальцами. И ладонью размером с... — он делает паузу, и его глаза медленно, очень медленно скользят по моему телу, задерживаясь на талии, на бёдрах, — с ладонь взрослой девочки.

— Горные комары, они такие, — я нервно сглатываю и продолжаю пятиться задом к спасительному валуну, мечтая только об одном — оказаться вне зоны досягаемости его рук. — Огромные. Как... птеродактили. Вы не знали? У нас в городе рассказывали. Передача была по телевизору. «Мир дикой природы», канал «Дискавери». Очень познавательная, советую.

Я несу какую-то чушь, сама понимаю, что несу чушь, но мой рот отказывается закрываться, потому что пока я говорю, я не думаю о том, как близко он ко мне был минуту назад. О том, как его пальцы сжимали меня. О том, как его дыхание касалось моих волос.

— «Мир дикой природы», — повторяет он за мной, и в его голосе мне слышится смех. Самый настоящий смех, который он с трудом сдерживает. — Значит, «Дискавери». Про птеродактилей. В горах Кавказа. — Он приподнимается на локте и смотрит на меня с таким выражением, что я понимаю: он мне не верит. Ни одному моему слову. — Ляля, иди сюда.

— Не хочу, — вырывается у меня, и я тут же прикусываю язык. План! План по усыплению бдительности! Куда он опять подевался?!

— Иди. Сюда, — его голос твердеет, и я вижу, как напрягаются мышцы на его шее. Та самая жила, которую я только что хотела поцеловать, пульсирует, и я чувствую, как моё тело предательски реагирует на этот низкий, вибрирующий тон.

Мои ноги сами делают шаг вперёд. Я ненавижу себя за это. Ненавижу свою слабость, своё предательское тело, которое тянется к нему, как горный эдельвейс к солнцу. Ненавижу то, как моё сердце замирает, когда он садится на одеяле и смотрит на меня снизу вверх — но при этом так, словно это он владеет ситуацией, а не я. Хотя, положа руку на сердце, он и владеет.

Полностью. Безраздельно.

— Ты странно ведёшь себя, — говорит он, когда я останавливаюсь в шаге от него. — Для жены моего сына. Которая должна быть послушной и скромной. Ты бьёшь своего свёкра по лицу и врёшь про комаров-птеродактилей.

— Я заботилась о вашем сне, — мой голос звучит жалко даже мне самой. — Любая хорошая невестка заботится о спокойном сне своего... — я запинаюсь, потому что не могу произнести это слово.

Свёкр. Отец моего мужа. Тот, кого я трогала, пока он спал. Тот, чей запах до сих пор блуждает у меня в волосах.

— Но вы тут пока отдыхайте, дорогой Сулейман, а мне нужно сходить… Ну, в одно место… Ну, вы понимаете… За кустик… Только не подсматривайте, — скромно потупив глазки долу бормочу я, пятясь задом в сторону огромного валуна.

Сулейман поднимается на ноги одним плавным, кошачьим движением, и вот он уже возвышается надо мной — огромный, жаркий, пахнущий солнцем и горными травами. Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть ему в лицо, и вижу, как подрагивают его ноздри. Он тоже чувствует это. То самое напряжение, которое между нами — густое, как горный мёд, острое, как отточенный кинжал.

— За кустик, говоришь. Иди. Только далеко не уходи. Здесь бывают шакалы.

— Шакалы?! — мой голос взлетает до ультразвука. — Вы издеваетесь?!

— Нисколько. Разве тебе об этом не рассказывали в этой твоей передачи про шакалов Кавказа? В «Мире дикой природы»? — он снова опускается на одеяло и закрывает глаза, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Так что если услышишь вой — кричи. Я приду.

Я отступаю за валун, чувствуя, как бешено колотится моё сердце. Шакалы. Шакалы, мать его! В этой глуши водятся шакалы, и мой свёкр говорит об этом так, словно речь идёт о белках в городском парке!

Я прячусь за огромным серым камнем, поросшим мхом, и наконец-то могу перевести дух. Отсюда мне видно край одеяла, на котором лежит Сулейман, и кусочек его босой ступни — он снял сапоги перед тем, как лечь. Его стопа широкая, загорелая, с длинными пальцами, и я ловлю себя на том, что снова смотрю на неё, как зачарованная.

Что со мной происходит? Я никогда не была такой. Я никогда не смотрела на мужские ступни и не думала о том, как прикоснуться к ним губами. Я никогда не вдыхала запах мужского пота с таким чувством, словно это самые дорогие духи. Я никогда...

Я вообще думаю совсем не от том! Мне нужно сейчас сконцентрироваться, собраться с силами и бежать прочь, пока он там загорает на солнышке со своими овцами.

Но я вдруг слышу за спиной какой-то шорох. Оборачиваюсь и вижу в кустах два жёлтых глаза.

— А-а-а-а-а! — мой крик разносится над пастбищем, распугивая овец и, наверное, долетая до соседних аулов.

Я вылетаю из-за валуна так, словно за мной гонится вся стая шакалов вместе взятых, и несусь прямо к Сулейману.

Он вскакивает на ноги прежде, чем я успеваю добежать, и я врезаюсь в него на полной скорости. Мои руки обхватывают его торс, пальцы впиваются в льняную рубашку, я прижимаюсь лицом к его груди и чувствую, как его руки смыкаются вокруг меня. Крепко. Надёжно. Так, словно они всегда должны были быть там.

— Шакал! — выдыхаю я в его рубашку. — Там шакал! Жёлтые глаза! Я видела!

Я жду, что он рассмеётся. Жду, что он скажет что-то вроде «тебе показалось». Но вместо этого он одной рукой продолжает прижимать меня к себе, а второй вдруг извлекает откуда-то из-за пояса нож. Я слышу, как сталь покидает ножны с характерным, страшным звуком.

— Где? — его голос звучит по-деловому, жёстко. Он не смеётся. Он не считает меня истеричкой. Он просто готов защищать. Меня.

— Там, — я машу рукой куда-то в сторону кустов, не отрывая лица от его груди. Мне страшно, но в то же время я чувствую себя в полной безопасности.

Мы стоим так несколько мгновений, и я слышу, как бьётся его сердце под моей щекой. Сильно. Ровно. Спокойно. Его левая рука всё ещё сжимает нож, а правая лежит на моей спине, и большой палец медленно, едва заметно поглаживает мой позвоночник сквозь бархат платья.

— Это суслик, — произносит он наконец,