Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Ветер в голове. Городская жизнь, клубы, рестораны, городской бизнес слишком развратили его, и я бы приковал его цепями к родной земле.

Если бы мог.

Но это всё невозможно, и я понимаю это.

— Давно пора, каро, — начинает снова уговаривать меня Луиджи. — Тебе пора на покой, на полученные от нас деньги ты сможешь накупить себе дворцов по всей Италии! Отдохни! Ты так работал всю свою жизнь, пришла пора наконец наслаждаться ею! У нас такие девочки, просто ум отъешь, — закатывает он глаза к потолку и целует кончики пальцев.

Знаю я этого бабника.

Только мне не нужны никакие девочки. Моя любовь осталась лежать под тяжёлым валуном с моей Лейлой, моей единственной на всю жизнь. И только воспоминания о ней, о том, что она всё ещё лежит в этой земле, земле моего отца и деда, не дают мне всё бросить.

Хотя Луиджи наверняка прав. Вон Ахмед давно уже живёт в Ницце и в ус не дует. Продал свои виноградники и всё хозяйство каким-то инвесторам из Арабских Эмиратов и теперь катается на своей яхте вдоль Лазурного побережья.

И Султан тоже, мой старый приятель, уже давно живёт где-то на Сардинии… Один я остался на земле, вцепился в неё своими корнями, словно она меня держит.

Корни.

Пока у меня есть единственный сын, у меня есть корни, и я уже собираюсь продолжить обсуждение цены, как вдруг мой телефон моргает сообщением от Ибрагима: «Отец, Ляля хочет со мной развестись».

— Дорогой, я тебе перезвоню, — прерываю я разговор.

Ничего, Луиджи ждал несколько лет, подождёт ещё пару дней, ничего с ним не случится.

Смотрю на экран мобильного. В наше время мы и подумать не могли разводиться. Выбирали себе жену и мать для своих детей на всю жизнь. Я был против брака с этой русской. Это не наша кровь. Даже на свадьбу заглянул всего на одну минутку.

Так был зол, боялся, что сорвусь. Но я сам виноват: избаловал своего сына. Он всегда мне напоминал Лейлу, и каждый раз, когда нормальный отец отходил бы своего сына хорошенько хлыстом, я вспоминал её лицо, черты которого так и остались жить вечно в лице моего сына. Моего единственного наследника.

Может быть ему и стоит развестись? Вон, Алана, такая хорошая девочка, с детства была влюблена в него, может быть, привяжет его к земле наших предков. Хотя, о чём я говорю! За двадцать пять лет Ибрагим не привязался, так что ему поможет сейчас?

Ладно, поеду разберусь с этим вопросом, — вдруг всплывает в голове неожиданное решение. Пусть эта русская уйдёт, так будет лучше. Только пусть ни на что не рассчитывает. Надо, чтобы она подписала несколько соглашений и просто исчезла. Наше имя слишком известно, чтобы его полоскали в грязи.

Открываю дверцу своего джипа и усаживаюсь на сидение. Глаза не сразу привыкают к сумраку салона.

И тут вижу эти глянцевые вишнёвые губки, глаза цвета горного чистого ручья, размётанные по плечам волосы цвета спелой пшеницы… Передо мной сидит испуганная девочка, которая пытается казаться храброй, а я вдыхаю её спелый аромат свежеиспечённого хлеба, дома и сладкой горной ягоды.

Её простая одежда не скрывает вкусного женственного тела, мягкого, податливого, такого зовущего… До которого мне вдруг хочется дотронуться руками, смять её в своих пальцах, как пышную лепёшку, отломить кусочек… Попробовать её вкус…

Зарыться лицом, губами, в эти золотые густые волосы, которые бывают только у русских девочек…

Проходят всего доли секунды, которые мне кажутся вечностью, но моё тело вдруг отказывается подчиняться мне.

Я пришёл, чтобы сказать ей, что она может уходить, подписав все договоры, а мы найдём Ибрагиму отличную жену из нашего племени, но вместо этого я слышу, будто кто-то другой произносит за меня чужим голосом:

— Ты поедешь со мной. Я научу тебя быть хорошей женой. С Алиевыми не разводятся.

Всё. Назад пути нет.

Я слишком хочу эту девочку, как не хотел никого уже много-много лет в своей жизни…

Но я понимаю, что мне её нельзя…

И я пока совсем не знаю, что я буду делать со всем этим…

7

Я думала, что самое страшное на этой горе — это печь, которую нужно топить в четыре утра, и колодец, чей ворот натёр мне мозоли размером с оливку. Я ошибалась. Самое страшное стоит сейчас передо мной, переминаясь с ноги на ногу, и смотрит на меня влажными глазами навыкате с выражением глубочайшей вселенской скорби.

Это осёл. Или ишак? Впрочем, какая на фиг разница!

— Транспорт для женщин, — объявляет Сулейман, и в уголках его губ прячется та самая усмешка, от которой у меня внутри всё переворачивается. — Знакомься, это Сабий, или Малыш. Он будет твоим средством передвижения по горам. Настоящая женщина в горах не ходит пешком, она бережёт свои силы для дома, — и я снова читаю издёвку у его взгляде.

Я перевожу взгляд с осла, чья шерсть местами свалялась в колтуны, а уши торчат в разные стороны, как две кривые антенны, на великолепного скакуна, которого под уздцы держит мой свёкр. Конь — настоящий горный красавец, вороной, с мощной грудью и раздувающимися ноздрями, из которых вырывается горячий пар. Он бьёт копытом о каменистую землю, и в его глазах пляшет тот же дикий, неукротимый огонь, что и в глазах его хозяина.

— А почему вам конь, а мне — эта пупырка?! — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. План по притворству послушной невестки трещит по швам.

— Потому что конь — это продолжение мужчины, — Сулейман одним плавным, хищным движением взлетает в седло, и вороной под ним танцует, перебирая ногами, но хозяин удерживает его даже без поводьев, одной лишь силой своих бёдер. — А осёл — продолжение женщины. Упрямый, непредсказуемый и требует особого подхода.

— Вы только что сравнили меня с ослом? — я упираю руки в бока, забыв о своём плане быть тише воды ниже травы.

— Я сказал, что тебе нужно научиться с ним управляться. Иди сюда, — он кивает на Малыша, который в этот момент начинает чесать бок о деревянную изгородь с таким остервенелым видом, словно у него чесотка.

Я подхожу к ослу и смотрю на его спину.