Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Седла в привычном мне понимании нет — только какая-то подушка из плотной ткани, перехваченная верёвками, и стремена на длинных ремнях. Я задираю ногу, пытаясь попасть в стремя, но подол моего бархатного платья, которое я всё ещё ношу, предательски путается в ногах. Я подпрыгиваю раз, другой, третий — Малыш стоит, как вкопанный, только уши слегка подрагивают, выражая безмолвное презрение к моим потугам.

И тут я чувствую его руки.

Ладони Сулеймана ложатся на мои бёдра сзади, обхватывая их с такой уверенной, хозяйский силой, что у меня перехватывает дыхание. Его пальцы впиваются в мягкую плоть сквозь бархат, и он одним мощным, точным движением подсаживает меня вверх. Моя грудь прижимается к жёсткой шерсти осла на его спине, а бёдра оказываются плотно сжатыми между коленями моего свёкра — он стоит вплотную, притискивая меня к крупу Малыша так, что я чувствую жар его тела через все миллиарды слоёв этой чёртовой национальной одежды. Его дыхание становится тяжелее, и я с ужасом и тайным восторгом осознаю, что он тоже дрожит. Его пальцы чуть сжимаются на моих ягодицах, и я издаю какой-то полузадушенный звук, который даже мне самой кажется больше похожим на сладкий всхлип...

И тут Сабий начинает орать.

Это не просто крик. Это трубный глас, который, кажется, разносится по всем горам, долетая до Махачкалы. Осёл запрокидывает голову и выдаёт такую руладу, что вороной конь Сулеймана испуганно всхрапывает и подаётся в сторону, а мой свёкр резко отшатывается от меня. Момент разрушен, разбит вдребезги этим ишаком, но огонь, вспыхнувший в моём теле от его прикосновений, никуда не девается. Он разгорается всё жарче, и я сжимаю колени на боках Малыша, пытаясь унять предательскую дрожь в бёдрах.

Мы едем на дальнее пастбище, и я могу спокойно рассматривать Сулеймана, пока он впереди, на своём вороном, и то, как он сидит в седле, заставляет меня облизывать пересохшие губы. Его спина прямая, плечи развёрнуты, и каждый мускул его тела двигается в такт шагам коня — он не едет, он танцует вместе с этим животным, словно они единое целое. Широкие плечи обтянуты простой льняной рубахой, и когда он поворачивает голову, чтобы бросить взгляд на овец, я вижу, как перекатываются мышцы под загорелой кожей шеи. У него шея быка. Мощная, тёмная от загара, с выступающей жилой, которая пульсирует в такт сердцу. Я представляю, как прикасаюсь губами к этой жиле, и у меня кружится голова.

А ещё я представляю, что если он также, каки своего скакуна, объезжает женщин… Но сама злюсь на себя за эти гадкие преступные мысли.

Ме его нельзя, тем более я твёрдо решила сбежать и то него, и от всей этой дикой семейки горцев!

Стадо овец — около полусотни пушистых, блеющих созданий — течёт перед нами по горному склону, как живое облако. Сулейман сгоняет их, направляя своего жеребца то влево, то вправо, и его движения так точны и сильны, что я не могу оторвать взгляд. На привале у горного утёса он спешивается и помогает мне спуститься с Сабия — на этот раз его руки задерживаются на моей талии чуть дольше, чем нужно, и моё сердце на секунду будто останавливается.

Мы обедаем на расстеленном пледе прямо у края обрыва, под огромным синим небом, которое здесь, на высоте, кажется ближе, чем земля. Сыр, который он достаёт из своей сумки, пахнет дымом и травами, лепёшки — мягкие, я пью воду из его фляги, и мои губы касаются того же горлышка, которого касались его губы. От этой мысли меня бросает в жар.

После еды Сулейман ложится на одеяло и закрывает глаза. Его дыхание становится ровным и глубоким, и я понимаю, что он заснул. Я должна смотреть на овец. Я должна думать о побеге. Я должна, чёрт возьми, помнить, что этот мужчина — отец моего мужа.

Но я не могу.

Я подползаю ближе, и мои пальцы сами тянутся к его лицу. Я не касаюсь его — пока только провожу в воздухе, в миллиметре от его кожи, обрисовывая контур орлиного носа, резкую линию скулы, твёрдый подбородок с тёмной щетиной. Он такой красивый, что у меня щиплет в глазах. Такой сильный, что у меня дрожат руки. Я протягиваю ладонь и едва-едва касаюсь его груди, чувствуя сквозь тонкую ткань рубашки жар его кожи и мерный, мощный стук сердца. Мои пальцы гладят его плечо, спускаются ниже, к животу — твёрдому, как стиральная доска, и я закусываю губу, чувствуя, как между моих бёдер становится влажно и горячо.

Я наклоняюсь ниже, и мои волосы рассыпаются по его груди. Я вдыхаю его запах — запах солнца, конского пота, горьких трав и чего-то мускусного, чисто мужского, от чего низ моего живота сводит сладкой судорогой. Мои губы почти касаются его шеи, той самой жилы, которая пульсирует сейчас так близко, так маняще...

— Ляля.

Его голос раздаётся внезапно, и я замираю, как кролик перед удавом. Он не открывает глаз, но его рука вдруг взлетает и перехватывает моё запястье. Жёстко. Властно. Его пальцы сжимаются на моей коже так, что я чувствую собственный пульс, бьющийся в его хватке.

— Что ты делаешь? — он открывает глаза, и в их чёрной глубине я вижу тот же пожар, который пожирает меня изнутри.

И я не знаю, что ответить.

8

— Хотела комара прихлопнуть! — сама стараюсь невинно хлопать ресницами, пока руки моего свёкра до боли сжимают моё запястье.

И словно подтверждая свои слова со всей дури бью его свободной рукой по щеке.

— Вот. Прихлопнула… — встряхиваю я волосами и дерзко смотрю на своего свёкра. — Охраняла ваш сон, мух отгоняла. Всё как и должна делать покорная жена, разве нет?

Пусть там не воображает себе ничего.

Поднимаюсь на ноги и отряхиваю своё тяжёлое бархатное платье.

Так странно: оно длинное, неудобное, но я в нём чувствую себя такой желанной…

Или этот горный воздух на меня так влияет.

Сулейман лежит на одеяле, не двигаясь, только голова его чуть повёрнута в мою сторону, а в чёрных глазах плещется что-то такое, от чего мне хочется провалиться сквозь эту гору, пролететь все тектонические плиты и вынырнуть где-нибудь в Китае. Только чтобы не стоять здесь, под этим взглядом, который прожигает меня насквозь, как раскалённый шампур — кусок молодой баранины.

— Комар, значит, — произносит он наконец, и