Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

— я кладу ладонь ему на грудь и чувствую, как бешено колотится его сердце, — что я не умнее овцы. Что у меня мозгов нет. Так что вы волнуетесь? Такой глупой девке, как я, всё равно нечем думать, кроме как…

— Замолчи, — он накрывает мой рот ладонью, но я кусаю его за палец. Легонько. Игриво.

— Не замолчу. Вы сегодня утром говорили мне совсем другие слова. А теперь явился ваш друг, и вы вдруг стали строить из себя сурового горца? Час назад я была твоей женщиной, а теперь я овца?

Он молчит. Только желваки ходят ходуном, и пламя свечи, которую я оставила на ступеньках, отбрасывает на его лицо причудливые тени.

— Ревнуешь, — вдруг осознаю я, и от этого открытия у меня сладко щемит в груди. — Ты ревнуешь меня к Луиджи!

— Я не ревную, — он произносит это таким тоном, что становится понятно: ревнует. Ещё как ревнует. — Я просто не хочу, чтобы этот итальянец…

— Что? — я приподнимаюсь на цыпочки, и мои губы оказываются в миллиметре от его губ. — Соблазнил меня? Но ты же сам сказал, что я глупая овца. Кто захочет соблазнять овцу? — и в следующую секунду его губы накрывают мои.

Этот поцелуй совсем не похож на те, что были там, на лугу. Он жёсткий, требовательный, почти наказывающий. Он кусает мои губы, и я кусаю его в ответ. Его руки сминают мою грудь через ткань платья, а мои пальцы впиваются в его плечи. Мы целуемся, как два врага, которые внезапно поняли, что они — единственные выжившие в этом мире.

— Не смей больше так смотреть на него. Не смей ему улыбаться. Не смей…— рычит он мне в шею.

— Тогда не называй меня овцой, — я отстраняюсь ровно настолько, чтобы видеть его глаза. — И не унижай меня перед посторонними.

Он смотрит на меня несколько долгих секунд, а потом его губы медленно растягиваются в той самой усмешке, от которой у меня подкашиваются колени.

— Ты не смеешь мне указывать, девочка, — хрипло бормочет он. — Я здесь решаю, как ты будешь себя вести и кому улыбаться. Твоё перевоспитание ещё не закончилось, — резко отстраняется он от меня и выходит из погреба.

12

Ночь тянется бесконечно. Я лежу в своей каморке под самой крышей, уставившись в тёмный потолок, и не могу уснуть. Мысли скачут, как горные козлы по уступам, и каждая из них — о нём. О Сулеймане. О том, как он смотрел на меня в погребе. О том, как целовал. О том, как через минуту снова стал холодным и чужим.

«Твоё перевоспитание ещё не закончилось».

Я переворачиваюсь на бок и сжимаю кулаки. Ну уж нет. Я ему покажу перевоспитание. Я ему такое перевоспитание устрою, что его горы в песок превратятся! Пусть только попробует ещё раз назвать меня овцой при этом итальянском хлыще.

Кстати, об итальянце. Луиджи — тот ещё кекс. С виду — обходительный хлыщ с изысканными манерами, но я вижу, как вспыхивают огнём эти глаза, когда он смотрит на меня. Так смотрит, словно я — редкий сорт сыра, который он намерен сожрать во что бы то ни стало. И, положа руку на сердце, это мне льстит. Особенно когда мой собственный свёкр обращается со мной как с бесплатной прислугой.

Вдруг слышу скрип половицы за дверью.

Кто-то ходит по дому.

Я бесшумно поднимаюсь с кровати и на цыпочках подкрадываюсь к двери. Заглядываю в замочную скважину и вижу его. Сулейман сидит на стуле прямо напротив моей двери, в коридоре, и на его коленях лежит ружьё. Настоящее охотничье ружьё с воронёным стволом, которое тускло поблёскивает в свете масляной лампы.

Он что, всю ночь здесь собирается сидеть?

И кого он от кого охраняет? Меня от Луиджи? Или Луиджи — от меня?

Или всё-таки себя от той жаркой страсти, которая сейчас, я отчётливо вижу, пожирает его тело изнутри?

Это пугает. И волнует. И заставляет мои щёки пылать, и испытывать сладкое тягучее томление где-то внизу живота, который сейчас наполняется, как кувшин, сладким и вязким томлением…

Утром я просыпаюсь с первыми лучами солнца. В доме тихо — видимо, мужчины ещё спят после вчерашнего вина и мужских разговоров о бизнесе.

Вспоминаю о сторожившем меня всю ночь свёкре: надеюсь, он хоть немного поспал.

Я быстро натягиваю платье, то самое, тёмно-бордовое с золотым шитьём, и выскальзываю во двор. Мне нужно освежиться, умыться чистой прохладной водой. Мне нужно к реке.

Горное утро встречает меня прохладой и запахом мокрой травы. Я спускаюсь по тропинке к тому месту, где река делает излучину, и уже собираюсь выйти на берег, как вдруг замечаю одежду. Разбросанная по траве и камнях у самой воды. Рубашка из грубого льна. Брюки. Сапоги.

И я ныряю в кусты прежде, чем успеваю подумать. И вовремя.

Из воды поднимается Сулейман.

Он выходит из реки, и у меня перехватывает дыхание. Вода стекает по его широким плечам, по мускулистому торсу, по узким бёдрам, которыми он сжимает круп своего бешеного жеребца. Утреннее солнце золотит его загорелую кожу. Он поворачивается вполоборота, и я вижу его профиль — орлиный нос, твёрдый подбородок, губы, которые ещё вчера шептали мне в ухо слова, от которых я теряла волю.

А потом он появляется полностью из воды.

И я прикусываю ладонь кулак, чтобы не издать ни звука. Его тело... Оно великолепно. Совершенно. От широкой груди, поросшей тёмными завитками, до дорожки волос, сбегающей вниз, к... О Господи. Я краснею, как девчонка, и всё равно не могу отвести взгляд. Его мужское достоинство — предмет моих вчерашних грёз и сегодняшнего шока — величественно даже в покое. Как и всё в этом мужчине.

И я боюсь даже представить, какое же оно, когда он ласкает женщину… Хочет её…

Сулейман встряхивает мокрыми волосами, и брызги разлетаются вокруг него, создавая на мгновение крошечную радугу. Он выглядит как божество этих диких гор. Как существо, которое никогда не должно было спуститься к людям. А я стою в кустах, как последняя извращенка, и не могу заставить себя отвести взгляд.

И тут чьи-то руки ложатся на мою грудь…

Я замираю. Холодею. Превращаюсь в каменную глыбу, потому что если я сейчас закричу — Сулейман поймёт, что я за ним подсматривала.