Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Сулейман. Возникает из ниоткуда, как всегда. Бесшумно. Хищно. Его ладони сжимают мои плечи, и я чувствую жар его тела даже через ткань платья.

— У тебя порвано платье, — говорит он, и его голос звучит низко и опасно. Его палец касается разрыва на моём плече — того самого, где Луиджи сжимал меня сегодня утром. — Откуда это?

Я замираю. Его дыхание опаляет мою шею. Его палец скользит по краю разорванной ткани, касаясь моей обнажённой кожи, и я чувствую, как электрический разряд пронзает всё моё тело. Я не могу сказать ему правду. Не могу рассказать о том, что Луиджи лапал меня, пока я подсматривала, как моё свёкр купается в реке.

— Я... зацепилась за куст, — лепечу я, но мой голос предательски дрожит.

— За куст, — повторяет он, и я слышу в его голосе недоверие. Его пальцы скользят ниже, к вырезу платья, и я чувствую, как его тело прижимается ко мне сзади. — Ты лжёшь, Ляля. На тебе остались следы чужих пальцев.

Я закрываю глаза.

— Я жду, — рычит он мне в ухо, и его руки смыкаются на моей талии, как стальные обручи. — Кто посмел прикоснуться к тебе?

14

И на доли секунду, мне хочется прижаться к нему всем телом, расплакаться, рассказать о том, как Луиджи лапал меня, но я вдруг понимаю, как глупо всё это будет выглядеть со стороны.

Для него ведь женщина должна всегда молчать, и чтобы она не сделала, она останется виноватой. В горах слово мужчины — закон. А женщина просто тень. Пустое место.

И нужна я ему только для того, чтобы выдрессировать меня для своего сыночка, а потом вернуть в город, пока он будет жить свою дольче вита в Риме. И осознание того, что всё это время он просто держал меня за полную идиотку, насмехался надо мной, придаёт мне дерзости и сил.

— Кто может посметь прикоснуться ко мне на твоих землях, о великий Сулейман? — с издёвкой в голосе произношу я, опустив голову в пол.

Но я знаю, что сейчас внутри моего свёкра — вулкан. Пусть побесится. Ему будет полезно.

— Я просто нечаянно порвала платье, которое ты мне подарил. А ты, оказывается, привёз меня в один из своих загонов для овец? Где мне и место? — вскидываю я глаза на него, и вижу, как его взгляд становится чёрным, как грозовой перевал.

— Не играй со мной… — уже начинает мой свёкр, как вдруг рядом с нами возникает Луиджи:

— А вот вы где, голубки! Если бы я не знал, что это твоя невестка, то решил бы… — уже начинает он, но Сулейман резко обрывает своего дружка:

— Нужно было дать ей указания, как правильно прислуживать за столом. В наших горах свои правила, — зло рявкает он, уводя за собой друга, и я вижу, какой масляный и сладкий взгляд становится у Луиджи, когда он снова рассматривает меня.

Обратную дорогу я провожу в молчании, уставившись в окно и пытаясь унять бурю, которая бушует у меня внутри. Сулейман больше не смотрит на меня в зеркало заднего вида — он вообще делает вид, что меня не существует. Луиджи что-то щебечет о виноградниках и итальянских технологиях, и я почти не вслушиваюсь в его болтовню.

И тут джип сворачивает с основной дороги.

Я выпрямляюсь на сиденье, потому что пейзаж за окном меняется. Вместо суровых каменных осыпей и диких кустарников — ухоженная аллея, обсаженная пирамидальными тополями. Вместо разбитой грунтовки — гладкая мощёная дорога, которая вьётся между цветущими клумбами. А впереди, на фоне заснеженных горных пиков, вырастает он — настоящий дворец.

Я приоткрываю рот, забыв о своей обиде, забыв о ревности, забыв обо всём. Это целое произведение архитектурного искусства. Огромное трёхэтажное здание, сложенное из того же дикого серого камня, что и наша сторожка, но украшенное изящными деревянными балконами, коваными решётками и витражными окнами, которые сейчас горят в лучах закатного солнца, как драгоценные камни. Крыша из красной черепицы, башенки по углам, внутренний двор с фонтаном — да это же настоящий горный замок!

— Это... это ваш дом? — выдыхаю я, не в силах сдержать восхищения.

— Мой дом, — коротко отвечает Сулейман, и в его голосе мне слышится странная смесь гордости и боли. — Дом, где родился мой сын. Где я был счастлив. Когда-то.

Он замолкает, и я вижу, как его пальцы сильнее сжимают руль. Он не хочет говорить об этом. Не хочет вспоминать. Но на мгновение, всего на одно короткое мгновение, маска сурового горца трескается, и я вижу за ней обычного человека. Человека, который потерял жену. Человека, который растил сына один. Человека, который сейчас готов продать всё это итальянцам и уехать в Рим, чтобы забыться.

Моё сердце снова предательски ноет. Я хочу положить ладонь на его руку. Хочу сказать ему, что не всё потеряно. Хочу...

Но тут я замечаю на подъездной дорожке роскошное красное авто.

— О, Бьянка уже здесь! — радостно восклицает Луиджи и чуть ли не выпрыгивает из джипа, пока тот ещё тормозит. — Беллиссима! — орёт он, размахивая руками.

Дверца красного авто открывается, и из неё выходит Она.

Высокая. Длинноногая. С гривой иссиня-чёрных волос, которые струятся по плечам, как шёлковый водопад. На ней обтягивающее белое платье, которое подчёркивает каждый изгиб её тела — а изгибов там, надо признать, немало. Грудь — как два спелых лимона, талия — рюмочкой, бёдра — плавные, как у скрипки Страдивари. Она ступает по мощёной дорожке так, словно весь мир — это подиум, а она — главная модель на показе мод.

— Это Бьянка, — представляет её Луиджи, — наш инвестор. Она готова сразу же выкупить все земли и хозяйства Алиева. И она очень, очень заинтересована в сделке.

Я перевожу взгляд на Сулеймана, и моё сердце падает куда-то в пятки. Он смотрит на Бьянку. И в его глазах нет того привычного ледяного холода, которым он окатывает всех вокруг. Он смотрит на неё с интересом.

С мужским интересом.

— Сулейман Алиев, — Бьянка подходит к нему и протягивает руку так, словно ожидает поцелуя. Её голос — низкий, с хрипотцой. — Я много о вас слышала. Но то, что я вижу... — она обводит его фигуру откровенным, оценивающим взглядом, — превосходит все ожидания.

— Взаимно,