Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Голова раскалывается так, словно по ней проскакал табун лошадей. Во рту — пустыня Сахара. Я с трудом приподнимаюсь на локтях и вижу, что кто-то заботливо укрыл меня одеялом. Кто? Сулейман? Или Луиджи вернулся?

Я спускаю ноги на пол и чуть не падаю — голова кружится, ноги не слушаются. Кое-как накидываю халат, который висит на спинке стула, и подхожу к двери. Заперта. Снаружи.

Я в ловушке.

Через окно доносятся голоса. Я прижимаюсь ухом к стеклу и слышу, как две служанки — горские женщины в платках — переговариваются во дворе:

— Слыхала? Завтра на рассвете. У позорного столба. Как в старые времена! — говорит одна.

— И что, прям при всех? — ахает вторая.

— А то! Хозяин сказал — высечь и выгнать. Чтобы всем блудницам неповадно было. А перед этим — провести через весь аул. В чём мать родила, представляешь?

— Ой, не могу! А эта, итальянка, её раздевать будет?

— Какая итальянка? — не понимает первая.

— Ну эта, Бьянка, которая с вечера приехала. Говорят, она тоже хочет посмотреть. Даже специально отложила свой отъезд. Говорит, такое зрелище не каждый день увидишь. А ещё, — голос второй служанки понижается до заговорщицкого шёпота, — говорят, что Луиджи-ага потребовал, чтобы её доставили к нему. Мол, эта ведьма меня околдовала, соблазнила, я и должен довести наказание до конца. Собственными руками.

— Какой ужас! — ахает первая.

— Ну, хозяин ещё не решил, — отвечает вторая. — Но Бьянка-ханум поддерживает Луиджи. Говорит, это будет справедливо.

Я отшатываюсь от окна. Меня сейчас стошнит. Позорный столб? Высечь? Провести голой через весь аул? И Луиджи хочет сам исполнить наказание?!

Они что здесь все, совсем кукухой поехали?!

Ну уж нет. Этого не будет.

Адреналин мгновенно сжигает остатки дурмана в моей крови. Я оглядываю комнату в поисках выхода. Дверь заперта. Окно? Третий этаж, высоковато, но, кажется, внизу растут какие-то кусты. Я распахиваю створки, перекидываю ногу через подоконник — и тут дверь сзади начинает открываться.

— Ляля? — слышу я голос Сулеймана. — Нам нужно поговорить.

Нет уж. Хватит с меня разговоров.

Я прыгаю.

Падение смягчают кусты горного можжевельника — колючие, зараза, но это лучше, чем сломанная шея. Я вскакиваю на ноги, придерживая халат, и несусь через двор, босиком по гравию, к гаражу, где стоит джип Сулеймана.

Ключи! Где ключи?! Я шарю по салону — бардачок, под сиденьем, на козырьке... Вот они! Сулейман всегда оставляет запасной ключ в бардачке — я видела это вчера, когда он доставал документы.

Двигатель оживает с тихим урчанием. Я вжимаю педаль газа в пол, и джип срывается с места, поднимая облако гравия. В зеркале заднего вида я вижу, как из дома выбегает Сулейман. Его лицо искажено яростью. Он что-то кричит мне вслед, но я не слышу — только рёв мотора и собственное сердце, которое колотится где-то в горле.

Серпантин вьётся под колёсами, как змея. Я лечу по горной дороге, едва вписываясь в повороты, и молюсь только об одном — чтобы не встретить никого на узкой дороге. Позади — обломки моей запретной любви и позор, которого я не заслужила. Впереди — неизвестность.

Я бросаю последний взгляд в зеркало заднего вида и вижу, как за моим джипом поднимается облако пыли. Он преследует меня. На своём вороном коне.

— Попробуй, догони, один конь против двухсот лошадиных сил, — шепчу я и прибавляю газу.

Дорога сужается, и впереди — крутой поворот над пропастью. Я сжимаю руль до побелевших костяшек. Моя жизнь несётся сейчас по этому серпантину с той же бешеной скоростью, и я понятия не имею, что ждёт меня за следующим поворотом…

А сзади я вижу своего свёкра на вороном коне, который несётся вслед за мной, чтобы наказать… Но я никому не позволю сделать это!

Даже ему!

17

Поворот выскакивает из-за скалы слишком резко. Я выкручиваю руль до упора, но скорость слишком высокая, а мои босые ноги скользят по педалям. Джип заносит. Задние колёса срываются в пустоту, и я чувствую, как машина начинает крениться над пропастью.

Визг тормозов. Крик, который вырывается из моего горла. И удар — страшный, скрежещущий, металлический.

Джип замирает под углом, зацепившись днищем за чахлое деревце, растущее прямо из расщелины. Кизил. Маленький, кривой, но корни у него, видимо, стальные. Я вишу на ремне безопасности, и подо мной — сотни метров пустоты, уходящей в туманное ущелье.

Я не могу дышать. Не могу пошевелиться. Только смотрю в эту бездну и понимаю, что вот она, смерть. Вот так глупо, после всего, что со мной случилось — сбежать от позорного столба, чтобы сорваться в пропасть.

Стук копыт. Ржание. И голос — тот самый, который я мечтала услышать и боялась услышать одновременно:

— Ляля! Не двигайся!

Сулейман осаживает своего вороного прямо на краю обрыва. Я вижу, как он спрыгивает с седла, как подбегает к машине, как его сильные руки рвут дверцу, словно она сделана из фольги.

— Дай мне руку, — командует он, и его голос не терпит возражений. — Медленно. Смотри на меня. Только на меня.

Я протягиваю руку, и его пальцы смыкаются на моём запястье мёртвой хваткой. Рывок — и я вылетаю из машины, как пробка из бутылки. За моей спиной джип со скрежетом срывается с места и летит в пропасть, ломая кусты и осыпая камни. А я уже прижата к груди Сулеймана, и он несёт меня прочь от края, как пушинку…

Он опускает меня на траву, и я наконец-то могу дышать. Его лицо — прямо надо мной, бледное, искажённое ужасом и чем-то ещё. Чем-то, что заставляет его губы дрожать, а руки — гладить моё лицо так, словно он не верит, что я жива.

— Ты меня спас, — выдыхаю я, и тут же старая обида поднимается из глубины души, как желчь. — Только для того, чтобы опозорить перед всем аулом? Чтобы высечь у позорного столба? Чтобы Луиджи мог...

— Заткнись, — рычит он, и его губы накрывают мои.

Его руки обхватывают моё лицо, большие пальцы стирают слёзы с моих щёк, а губы — требовательные, жаркие, голодные — пьют меня, как путник пьёт воду из горного родника. Я отвечаю ему с той же яростью, с той же жаждой, и мои пальцы впиваются в его плечи, притягивая