Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

— Я чуть не потерял тебя, — шепчет он, отрываясь от моих губ и покрывая поцелуями мои веки, уголки губ, кончик носа. — Второй раз в жизни я чуть не потерял самое дорогое, что у меня есть. Глупая, глупая девочка.

— Ты знаешь, что Луиджи что-то подмешал мне? — вырывается у меня, пока я таю в его объятиях, как кусочек фисташковой пахлавы в горячем чае. — Я хочу, чтобы ты это знал. Я не приходила к нему. Я не соблазняла его. Он дал мне бокал вина, и я...

— Я знаю, — перебивает он, и его голос мрачнеет. — Я готов был убить вас обоих, когда увидел эту картину. Но я сдержался. Луиджи — мой друг уже много лет. Но ты... — он проводит большим пальцем по моей нижней губе, и я вздрагиваю. — Ты ведьма. Ты околдовала меня в ту самую минуту, как я увидел тебя в своём джипе — испуганную, дерзкую, пахнущую бешбармаком и слезами.

— А как же Бьянка? — вдруг вспоминаю я, и ревность снова вгрызается в сердце. — Ты же пригласил её остаться. Ты смотрел на неё так, словно...

— Неужели ты думаешь, что я нашёл себя на помойке? — он приподнимает бровь, и на его губах появляется та самая усмешка, от которой у меня подкашиваются колени. — И лягу с первой встречной? Джигит себя уважает, Ляля. Я не трогал женщину двадцать лет. И если бы ты не ворвалась в мою жизнь, как горный обвал, я бы так и не узнал, что моё сердце ещё способно биться.

У меня перехватывает дыхание. Двадцать лет. Он не был ни с кем двадцать лет. Смерть Лейлы сделала его монахом. А теперь — я. Я, которая растопила этот лёд.

И я теряю голову окончательно.

Я скольжу ладонями по его груди, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки перекатываются каменные мышцы. Пальцы нащупывают пуговицы — одну за другой, медленно, мучительно медленно, пока мои глаза не отрываются от его глаз. Он задерживает дыхание, когда мои ногти легонько царапают тёмные завитки волос на его животе, спускающиеся дорожкой вниз, под ремень. Его кожа горячая, пропитанная солнцем и мужской силой, и я не могу отказать себе в желании попробовать её на вкус. Я прижимаюсь губами к его солнечному сплетению, обводя языком каждый шрам, каждую неровность, и слышу, как его дыхание сбивается, становится хриплым, прерывистым.

— Ляля... — выдыхает он, когда мои пальцы берутся за пряжку его ремня. — Ты не должна...

— Я хочу, — шепчу я, высвобождая его из грубой ткани брюк. — Я хочу тебя всего. Без остатка.

Его плоть в моих ладонях — тяжёлая, бархатистая, живая. Я веду пальцами по всей длине, изучая каждую венку, каждую выпуклость, и чувствую, как он вздрагивает под моими прикосновениями, как сжимаются его челюсти, как белеют костяшки на его кулаках. Я наклоняюсь ниже и касаюсь губами самого кончика — осторожно, почти благоговейно, пробуя его вкус: соль, мускус, капля терпкой влаги. От этого вкуса у меня кружится голова, и я открываю рот шире, вбирая его в себя.

Его хриплый стон отдаётся эхом в горах, и этот звук — самый сладкий из всех, что я когда-либо слышала. Я двигаю головой в медленном, тягучем ритме, играя языком, то обводя его по кругу, то лаская уздечку, то погружая его так глубоко в себя, как только могу. Его пальцы путаются в моих волосах, не направляя, но удерживая, словно он боится, что я исчезну, растворюсь в этом горном мареве. Я чувствую, как его бёдра начинают двигаться в такт моим движениям, как его дыхание учащается, как вибрирует его грудь от сдерживаемых рыков.

Я заставляю его забыть о чести, о приличиях, о том, что я — жена его сына.

— Ты сводишь меня с ума, — его голос низкий, грудной, полный такой страсти, что у меня самой между бёдер становится влажно и горячо. — Ты действительно ведьма. Ты можешь всё. Всё, что захочешь...

Я ускоряю темп, чувствуя, как он набухает у меня во рту, как наливается сталью, как его пальцы сжимаются на моём затылке. И когда он уже готов потерять контроль, я отпускаю его — медленно, нежно, напоследок поцеловав самую чувствительную точку. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах — дикий, необузданный голод.

— Теперь ты, — рычит он и в одно мгновение переворачивает меня, подминая под себя. Его тело накрывает моё, как горная лавина — жаркое, тяжёлое, неотвратимое. Он срывает с меня остатки халата, и я снова обнажена, снова распахнута перед ним, но на этот раз — не от страха, а от желания, такого острого, что у меня слёзы выступают на глазах.

Его губы прокладывают огненную дорожку от моей шеи вниз, к груди, и когда он втягивает в рот мой сосок, я выгибаюсь дугой, выкрикивая его имя.

И понимаю, что я хочу принадлежать без остатка только этому мужчине. Быть его рабой. Прислугой. Игрушкой. Быть его Вселенной…

Он играет с моим телом, его пальцы раздвигают мои бёдра, и когда они касаются меня там, где я горю и плавлюсь, он издаёт низкий, удовлетворённый рык:

— Ты уже мокрая. Вся течёшь, маленькая.

— Да, — шепчу я, сходя с ума от его прикосновений. — Да, да, пожалуйста...

Он не заставляет меня ждать. Входит одним мощным, глубоким движением, и я вскрикиваю от остроты ощущений — он заполняет меня так полно, так совершенно, словно наши тела были созданы друг для друга с самого рождения. На мгновение он замирает, давая мне привыкнуть к этой восхитительной наполненности, и я вижу, как дрожат его плечи, как блестят глаза, как пульсирует тонкая жилка на шее.

— Ляля, Лялечка… — выдыхает он и начинает двигаться.

Это не просто секс. Это танец, в котором он ведёт, а я следую за ним, отдаваясь каждому толчку, каждому скольжению его твёрдой плоти внутри меня. Его бёдра вжимаются в мои мягкие, податливые, и каждый раз, когда он погружается до самого основания, я чувствую, как внутри меня нарастает что-то огромное, неконтролируемое, готовое разорваться фейерверком.

Он меняет ритм — то медленный и глубокий, заставляющий меня стонать в голос, то быстрый и яростный, выбивающий из лёгких воздух. Его губы находят мои, его язык проникает в мой рот в такт движениям бёдер,