Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

И тут на площадь врывается всадник. Ну как всадник, это я преувеличила, конечно. Хотелось, чтобы совсем как в кино.

Но это красная спортивная тачка моего муженька. Того самого, которому я подсыпала пурген в бешбармак. Видимо, уже оклемался. Вон как бодро и дерзко выскакивает из авто.

— Отец! — кричит он, спрыгивая с коня. — Остановись! Я приехал за своей женой!

Толпа ахает. Сулейман приподнимает бровь — и я понимаю, что этого поворота даже он не ожидал. Ибрагим пробирается сквозь толпу к возвышению, и я вижу его лицо — похудевшее, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Неужели он и вправду страдал?

Или всё-таки просто хорошенько просрался?

— Ляля, — он подходит ко мне, и я вижу в его глазах что-то похожее на раскаяние. — Я был дураком. Я понял это сразу же, как ты ушла. Эти тощие... они пресные, безвкусные, как сухари. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты вернулась.

Я молчу. Что я могу сказать? «Извини, милый, но я теперь сплю с твоим отцом, и у нас тут вообще-то спецоперация по разоблачению итальянской мафии»?

— Сын, — голос Сулеймана раздаётся над площадью, — ты опоздал. Твоя жена обвиняется в прелюбодеянии. Она была застигнута в постели с другим мужчиной.

Лицо Ибрагима вытягивается. Он переводит взгляд с отца на меня, потом на Луиджи, который сидит с довольным видом сытого кота, потом снова на меня.

— Это правда? — спрашивает он, и его голос дрожит. — Ты... с кем-то ещё? Кроме меня?

Я открываю рот, чтобы ответить, но Сулейман опережает меня:

— Правда. И теперь она понесёт наказание. Если только, — он делает многозначительную паузу, и площадь замирает, — если только ты не заступишься за неё.

— Я?! — Ибрагим сглатывает.

— Да, ты. Ты её муж. По закону гор, если муж прощает свою жену, никто не смеет её тронуть. Но знай, — Сулейман поднимается с места и сверлит сына взглядом, — если ты вступишься за неё, тебе больше не место в моём доме. Ты не увидишь наследства. Ты уйдёшь из рода Алиевых. С пустыми руками. Но со своей любимой женой. Ты ведь любишь её? И тебе не нужны никакие другие женщины?

Площадь замирает. Я смотрю на Ибрагима и вижу, как он колеблется. Как в его глазах борются жадность и что-то отдалённо похожее на совесть.

И даже на долю секунды мне вдруг кажется, что он сейчас плюнет на все эти миллионы, обнимет меня, заберёт с собой…

Правда, я не уверена, что это именно то, что мне нужно. Особенно после того, что я познала с его отцом…

Луиджи и Бьянка затаили дыхание.

— Ну же, сын, — подгоняет Сулейман. — Решайся. Или ты берёшь на себя ответственность за свою жену и уходишь нищим, или ты позволяешь свершиться правосудию и остаёшься моим наследником.

Ибрагим смотрит на меня. Потом на отца. Потом снова на меня. И я вижу, как его лицо меняется — страх, сомнение, алчность сменяют друг друга, пока наконец не застывают в гримасе решимости.

— Она грязная шлюха, — говорит он громко, и его голос отчего-то больше не дрожит. — Шлюха должна быть наказана. Она опозорила меня и весь наш род. Пусть её высекут и выгонят. Я не желаю больше иметь с ней ничего общего.

По толпе пробегает одобрительный гул. Я чувствую, как внутри всё холодеет, хотя ничего другого я от него и не ожидала. Но всё равно — вот так, публично, назвать свою жену шлюхой, когда ты сам ей изменял напропалую... Как-то немного негуманно, на мой взгляд.

— Что ж, — кивает Сулейман, и в его глазах мелькает что-то, похожее на удовлетворение. — Тогда продолжим. Есть ли здесь ещё хоть один человек, кто заступится за эту потаскуху, опорочившую честь нашей семьи?

Толпа молчит. Я обвожу взглядом лица — любопытные, злорадные, равнодушные. Никто не хочет вступаться за падшую женщину. Кому нужны проблемы?

— Я! — вдруг раздаётся голос, и вперёд выступает Луиджи.

Я едва не падаю. Он — за меня?!

— Я выступаю в роли невинной жертвы! — провозглашает итальянец, картинно прижимая руку к сердцу. — Я требую, чтобы мне позволили самому привести приговор в исполнение! — он оборачивается к толпе, и я вижу, как блестят его глаза. — Эта женщина соблазнила меня, честного человека! Она явилась ко мне в спальню обнажённой! Она опоила меня! Хотела опорочить меня перед моим лучшим другом! Я — жертва! И я требую справедливости!

— Поддерживаю! — звонкий голос Бьянки разносится над площадью, и она встаёт рядом с Луиджи. — Я сама видела, как эта русская вертихвостка весь вечер клеилась к синьору Версаче! Ей мало одного мужчины, мало того, что она замужем, ей нужны все! Я требую, чтобы наказание было суровым! В соответствии со всеми правилами кавказских гор!

Я смотрю на них и не могу поверить своим глазам. Они не просто хотят моей смерти — они хотят участвовать в ней лично. И они даже не подозревают, что за каждым их словом, за каждым их жестом следят камеры, спрятанные людьми Сулеймана в толпе.

— Что ж, — Сулейман медленно поднимается с места, и в его голосе звучит та самая опасная сталь, от которой у меня мурашки бегут по спине, — я выслушал всех. И мужа, который отрёкся от своей жены, и моего дорогого друга, который обвиняет её, и итальянскую гостью, которая требует наказания. Все вы сказали своё слово.

Он делает паузу, и площадь замирает.

— Но прежде чем я вынесу приговор, я хочу показать вам кое-что.

Он кивает одному из своих людей, и тот выносит на площадь большой экран. Луиджи и Бьянка переглядываются с недоумением. А я вижу, как губы Сулеймана растягиваются в той самой усмешке, от которой у меня подкашиваются колени. Сейчас начнётся самое интересное.

19

Экран вспыхивает.

Я, всё ещё прикованная к позорному столбу, поднимаю голову и вижу там, на огромном полотнище, растянутом между двумя чинарами, первую картинку. По толпе пробегает гул — не возмущённый, нет, скорее изумлённый. Потому что все видят нашу квартиру. Нашу с Ибрагимом квартиру, всю в венецианской отделке и позолоте.

А на кровати — он сам. Мой муж. И какая-то тощая девица, стоящая раком.

— Но! Вперёд! — орёт Ибрагим с экрана, и его