Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Сулейман опускается на кровать рядом со мной и притягивает меня к себе. Его руки ложатся на мою талию, переворачивая меня на спину, и он нависает надо мной, как горный орёл над добычей. Но в его глазах нет ничего хищного. Только любовь. Только страсть. Только бесконечная, всепоглощающая нежность.

— Сейчас я покажу тебе, что значит быть женой Алиева, — шепчет он и входит в меня одним плавным, глубоким движением.

Я вскрикиваю, но этот крик — не от боли. От полноты. От счастья. От ощущения, что я наконец-то на своём месте. Его ритм — медленный, тягучий, как горный мёд, — заставляет меня забыть обо всём. Только он и я. Только наши переплетённые тела. Только его шёпот у моего уха: «Моя любимая Ляля...»

Мы меняем позы, и каждая — как отдельная глава в книге нашей любви. Вот я сижу сверху, и мои волосы водопадом струятся по моим плечам, а его руки сжимают мои бёдра, направляя меня. Вот он переворачивает меня на живот и входит сзади, и его губы касаются моего позвоночника, вырисовывая на нём невидимые узоры. Вот мы лежим лицом к лицу, и наши пальцы переплетены, и наши взгляды встречаются, и в его глазах — целая вселенная, и эта вселенная принадлежит мне.

— Ты моя, — шепчет он, и его бёдра двигаются в том самом ритме, который заставляет меня дрожать на грани. — Ты моя жена. Ты моя любовь. Ты моя жизнь. Скажи мне это. Скажи мне, что ты моя.

— Я твоя, — выдыхаю я, чувствуя, как внутри меня нарастает та самая волна. — Твоя, твоя, твоя...

И когда она накрывает меня — горячая, ослепительная, сокрушительная, — я выкрикиваю его имя.

Он кончает за мной через несколько мгновений, и я чувствую, как его тело содрогается в моих объятиях, как его дыхание становится прерывистым, как его руки сжимают меня так крепко, словно он боится, что я исчезну, а моё лоно заливает пылающей лавой его семени.

Мы лежим, переплетённые, как две виноградные лозы, и его пальцы лениво перебирают мои волосы. Я уткнулась лицом в его грудь и вдыхаю его запах — запах дома, запах любви, запах моего мужчины.

— Я люблю тебя, — говорю я в его грудь, и слова выходят приглушёнными, но я знаю — он слышит.

Он приподнимает моё лицо за подбородок и заставляет посмотреть ему в глаза.

— Я люблю тебя, Ляля, — говорит он. — Я не говорил этих слов никому уже двадцать лет. Но ты ворвалась в мою жизнь и перевернула всё. Ты моё наказание. Ты моя награда. Ты моё всё.

И я понимаю, что именно здесь и сейчас, в этой постели, в его руках, я наконец-то нашла то, что искала всю жизнь. Не богатство. Не статус. Не мужа-мажора. А это. Любовь. Настоящую. Взрослую. Всепоглощающую. Любовь, которая началась с пургена в бешбармаке, прошла через горные реки и позорные столбы и закончилась здесь — в спальне самого грозного человека на Кавказе, который держит меня в своих руках, как самое хрупкое сокровище.

— Я хочу от тебя сына, — шепчет он мне в волосы. — Настоящего наследника. Который будет знать цену земле, на которой родился. Который будет достоин имени Алиевых.

— Ты получишь его, — отвечаю я, прижимаясь к нему ещё теснее. — Ты получишь всё, что захочешь. Но тогда нам надо ещё поработать, любимый, — игриво добавляю я, и чувствую, как его ствол уже наливается твёрдой сталью…

— Я хочу только тебя, — говорит он, и его губы снова находят мои.

Эпилог

Горная речка шумит точно так же, как в тот самый день. Бурный поток несётся между камнями, взбивая белую пену, и в воздухе висит прохладная водяная пыль, оседающая на разгорячённой коже. Солнце уже клонится к закату, окрашивая вершины гор в золотисто-розовый цвет. Мы сидим на том самом берегу, на расстеленной бурке Сулеймана, той самой, в которую он меня кутал, когда вытащил из ледяной воды. Кажется, это было в прошлой жизни. А может, только вчера.

Чуть поодаль, на мягкой траве, под раскидистым деревом кизила спит наш сын. Ему два года, и он — точная копия своего отца: те же чёрные, как антрацит, глаза, тот же упрямый орлиный нос, те же густые тёмные кудри. Он спит, раскинув руки и ноги в стороны, и во сне чему-то улыбается. Наверное, ему снятся овцы. Или горные орлы. Или его отец, который учит его скакать на вороном коне.

Я смотрю на нашего мальчика и не могу поверить, что всё это — моё. Этот мужчина, чья рука сейчас по-хозяйски поглаживает мой снова округлившийся животик. Этот сын, который спит на горном лугу. Этот новый малыш, который уже шевелится внутри меня — я чувствую его лёгкие толчки каждый вечер.

— О чём ты думаешь? — спрашивает Сулейман, и его голос — всё тот же низкий, грудной, пробирающий до мурашек, — звучит у самого моего уха.

— О том, что я самая счастливая женщина на свете, — отвечаю я, поворачиваясь к нему лицом. — И о том, что именно здесь всё началось. На этом самом месте.

— Именно здесь, — его губы изгибаются в той самой усмешке, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени. — Здесь я впервые понял, что не смогу тебя отпустить. Когда ты стояла передо мной на коленях и снимала с меня ботинки. Когда смотрела на меня своими дерзкими глазищами. Когда упала в реку, и я подумал, что потерял тебя. Всё это было здесь.

Его ладонь скользит с моего живота выше, к груди, и я вздрагиваю от этого прикосновения. Даже сейчас, после двух с половиной лет брака, после рождения сына, моё тело реагирует на него так же остро, так же мгновенно, как в тот самый первый раз.

— Знаешь, — он наклоняется ближе, и его дыхание касается моей шеи, — я всегда хотел сделать это с тобой здесь. По-настоящему. Не украдкой, не прячась от чужих глаз. А открыто. Как муж с женой. Под этим небом, на этой земле.

Его пальцы уже расстёгивают пуговицы на моём платье —