Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Он замолкает и обводит взглядом толпу. Луиджи и Бьянка застыли с открытыми ртами. Ибрагим побелел так, что, кажется, сейчас грохнется в обморок. А люди вокруг — его люди, его аул, его семья — смотрят на своего господина с изумлением, с восторгом, с испугом, с чем угодно, но никто не смеет сказать ни слова.

И тогда он наклоняется ко мне, и его губы находят мои при всём честном народе — жарко, властно, требовательно, — и весь мир перестаёт существовать. Есть только он. Его руки, сжимающие мою талию. Его дыхание, смешивающееся с моим. Его сердце, бьющееся в такт моему.

Я слышу, как где-то на краю сознания кричит Ибрагим: «Отец, ты с ума сошёл! Это моя жена!». Слышу, как Бьянка визжит что-то по-итальянски. Слышу, как толпа взрывается криками — одобрительными и возмущёнными вперемешку.

Но всё это — где-то там, далеко. А здесь и сейчас, в кольце его рук, я чувствую только одно. Свободу. И любовь. И дикое, всепоглощающее предвкушение того, что будет дальше.

20

Свадьба была скромной. Совсем не такой, как моя первая — с криками, с сотнями гостей, с Ибрагимом, который напился ещё до того, как мы дошли до загса. Нет, эта свадьба была другой. Только мулла, несколько старейшин аула в качестве свидетелей, и Сулейман, который смотрел на меня так, словно я — самое драгоценное, что есть в этом мире. Когда он надел мне на палец кольцо — простое, серебряное, принадлежавшее ещё его бабушке, — его пальцы чуть заметно дрожали. У самого Сулеймана Алиева дрожали пальцы.

А теперь он ведёт меня в свою спальню.

Ту самую спальню, где когда-то спал с Лейлой. Где родился Ибрагим. Где двадцать лет не было ни одной женщины. И вот теперь здесь я — босая, в белом платье, которое он сам выбрал для меня, с фатой, которая чуть колышется от моего прерывистого дыхания.

Он закрывает дверь и поворачивается ко мне. Свечи, расставленные по всей комнате, отбрасывают на его лицо причудливые тени, и он выглядит как древний горный князь из легенд. Его глаза скользят по моему лицу, по шее, по груди, и я чувствую этот взгляд кожей — горячий, требовательный, но при этом бесконечно нежный.

— Я знаю, что совершил грех, — говорит он, и его голос звучит низко, хрипловато. — Я овладел тобой там, на горе, пока ты ещё была женой моего сына.

Он делает шаг ко мне, и я отступаю назад, пока моя спина не упирается в резной столбик кровати.

— Но это твоя вина, — его губы изгибаются в усмешке. — Ты ведьма. Ты околдовала меня. Ты заставила меня забыть о чести, о приличиях, о моём собственном сыне.

Его руки ложатся на мои плечи, и я чувствую их жар сквозь тонкую ткань платья. Он наклоняется ближе, и его дыхание касается моего уха:

— Но сейчас, — шепчет он, и от этого шёпота у меня мурашки бегут по всему телу, — сейчас я твой законный муж. Твой господин. Твой хозяин. И сегодня ночью я буду делать с тобой всё, что пожелаю. Готова ли ты к этому, маленькая?

Я смотрю в его чёрные, как горная ночь, глаза и понимаю, что никогда в жизни не хотела ничего так сильно, как этого. Как его. Как принадлежать ему без остатка, без оглядки, без всяких «но».

— О да, мой господин, — выдыхаю я и опускаюсь перед ним на колени.

Моё перевоспитание закончено.

Теперь я полностью в его безраздельной власти.

По собственной воле.

Моё платье облаком ложится вокруг меня на ковёр. Фата сползает с волос. Я смотрю на него снизу вверх, и моё сердце колотится где-то в горле. Я хочу, чтобы он взял всё. Всю меня. Без остатка.

Его пальцы касаются моего лица. Он проводит большим пальцем по моей скуле, по линии подбородка, по нижней губе. Я чуть приоткрываю рот, и его палец скользит внутрь, и я обхватываю его губами, посасываю легонько, и слышу, как его дыхание сбивается.

— Ведьма, — выдыхает он и поднимает меня с колен одним движением.

Его руки ложатся на застёжки моего платья. Он расстёгивает их медленно, мучительно медленно, одну за другой, и его пальцы касаются моей обнажающейся спины, и каждый раз, когда они скользят по моей коже, я вздрагиваю, как от электрического разряда. Платье соскальзывает с моих плеч и падает к моим ногам, и я остаюсь перед ним в тонкой кружевной сорочке, которую выбрала сегодня специально для него.

Сулейман снимает фату с моих волос и отбрасывает её в сторону. Его пальцы запутываются в моих распущенных волосах, и он тянет мою голову назад, открывая мою шею для поцелуев. Его губы касаются моего горла, и я стону, выгибаясь в его руках.

— Ты пахнешь горным мёдом, — шепчет он, прокладывая дорожку из поцелуев вниз, к ключицам. — И чем-то ещё. Чем-то, что сводит меня с ума.

— Это ты, — выдыхаю я. — Это твой запах на мне. Я хочу, чтобы он был на мне всегда.

Он стягивает с меня сорочку, и я остаюсь перед ним обнажённой. Его глаза медленно скользят по моему телу, и в его взгляде столько голода, столько обожания, столько собственнической гордости, что я чувствую себя самой желанной женщиной на земле.

— Ты прекрасна, — говорит он хрипло. — Ты даже не представляешь, насколько ты прекрасна. Ибрагим был дураком. Он не знал, какое сокровище держал в руках.

— Я не хочу говорить о нём, — шепчу я. — Я хочу говорить только о тебе. Только о нас.

— Тогда иди сюда, — он подхватывает меня на руки и несёт к кровати.

Он опускает меня на шёлковые простыни, и я тону в их прохладной мягкости. Он возвышается надо мной — огромный, мощный, одетый в свою черкеску с газырями, — и контраст между его суровой одеждой и моей наготой заставляет моё сердце биться ещё быстрее.

— Раздень меня, — приказывает он, и я подчиняюсь.

Мои пальцы дрожат, когда я расстёгиваю его черкеску, когда стаскиваю рубашку через голову, когда берусь за пряжку его ремня. Его тело открывается мне — то самое