Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

— отвечает Сулейман, и я вижу, как уголки его губ чуть приподнимаются в намёке на улыбку. Он целует её руку, и его губы задерживаются на её коже на долю секунды дольше, чем того требуют приличия.

Я чувствую, как во мне закипает ревность. Горячая, как лава, тёмная, как горная ночь. Я сжимаю кулаки и смотрю на эту итальянскую выдру с её идеальной укладкой и дизайнерским платьем, и мне хочется выцарапать ей глаза.

— А это кто? — Бьянка переводит взгляд на меня и окидывает меня таким же оценивающим взглядом, но теперь в нём нет и капли интереса. Только холодное женское презрение.

— Это моя невестка, — Сулейман произносит это слово так, словно оно жжёт ему язык. — Ляля. Жена моего сына.

— Невестка, — повторяет Бьянка, и на её губах расцветает понимающая улыбка. — Как мило. Значит, вы тут не один. Как трогательно, что вы заботитесь о семье, синьор Алиев.

Она берёт его под руку и направляется к дому, даже не удостоив меня повторным взглядом. Я смотрю им вслед и чувствую, как моё сердце разбивается на тысячу осколков.

Он идёт с ней. Он улыбается этой сучке. Он позволяет ей касаться его руки.

И он не строит с ней сурового горца.

Эту роль он оставил только для меня…

15

— Не расстраивайся, белла, — раздаётся у меня над ухом голос Луиджи. Он оказывается рядом со мной так быстро, что я не успеваю отшатнуться. — Бьянка — деловая женщина. Она всегда получает то, что хочет. Но и я всегда получаю то, что хочу. А хочу я... — он наклоняется к моему уху, и его дыхание касается моей шеи, — тебя.

— Отвалите, — шиплю я, но он только смеётся.

— О, характер! Обожаю русских женщин с характером. С вами никогда не бывает скучно, — и я со всей дури наступаю на его дорогущий ботинок ручной работы своим каблучком, и итальянец только взвизгивает в ответ.

— Простите, я такая неуклюжая, — даже не пытаюсь оправдаться я, подбирая пол тяжёлого платья, в которое меня вырядил мой свёкр.

В то время как сам сейчас любезничает с полураздетой итальянской сучкой…

Я вхожу в дом и снова замираю. Внутри он ещё прекраснее, чем снаружи. Высокие сводчатые потолки, расписанные традиционными кавказскими узорами. Мраморная лестница с коваными перилами. Гостиная с настоящим камином, в котором уже потрескивают дрова. И повсюду персидские ковры, настоящие, ручной работы, с глубокими, насыщенными цветами.

На которых так мягко и приятно лежать с любимым, пока его губы ищут ямочку на твоей шее…

Отряхиваю с себя ненужные мысли и представляю, как Сулейман жил здесь со своей Лейлой. Как они сидели у этого камина. Как растили маленького Ибрагима. И от этих мыслей у меня щемит в груди.

За ужином я сижу напротив Сулеймана и Бьянки, и каждый кусок застревает у меня в горле. Бьянка не умолкает ни на минуту. Она щебечет о своих успехах в бизнесе, о том, как она подняла несколько компаний в Милане, о том, какие у неё связи в Риме и Флоренции. Её рука то и дело касается рукава Сулеймана, а когда он передаёт ей блюдо с сыром, её пальцы «случайно» гладят его запястье.

— Ах, Сулейман, — мурлычет она, отпивая вино из бокала, — вы такой загадочный мужчина. Настоящий горный волк. Я чувствую в вас силу. Дикую, необузданную силу, которую так редко встретишь в современных мужчинах.

— Вы слишком добры, — отвечает он, но я вижу, как он расправляет плечи под её взглядом. Как его глаза темнеют, когда она облизывает свои глянцевые блестящие губы.

Луиджи, сидящий рядом со мной, тоже не теряет времени даром. Его колено то и дело касается моего под столом. Его пальцы «случайно» задевают мою руку, когда он тянется за хлебом. Я отдёргиваюсь, но он снова и снова находит способ прикоснуться ко мне.

И тут меня осеняет. Сулейман смотрит на меня. Да, он улыбается Бьянке, да, он слушает её щебетание, но его глаза постоянно возвращаются ко мне. И когда Луиджи снова касается моего плеча, я вижу, как желваки ходят ходуном на скулах моего свёкра.

Он ревнует. Он по-прежнему ревнует.

И тогда я решаю подыграть.

Подлить масла в эту лампу.

— Синьор Версаче, — я поворачиваюсь к Луиджи и одариваю его самой обворожительной улыбкой, — вы так интересно рассказывали о своей вилле на Сардинии. Я бы так хотела когда-нибудь увидеть её.

— О, белла! — глаза Луиджи загораются. — Только скажи — и я увезу тебя туда хоть завтра!

Я бросаю короткий взгляд на Сулеймана. Его лицо — каменная маска, но вилка в его руке дрожит. Дрожит!

— Вы так любезны, — я кладу ладонь на руку Луиджи и чуть сжимаю его пальцы.

Итальянец буквально млеет. А мой свёкр... мой свёкр сейчас похож на вулкан за секунду до извержения.

— Принеси ещё вина, Ляля, видишь, гости сидят с пустыми бокалами! — рявкает он, хотя на столе ещё полно бутылок.

После ужина мы перемещаемся в гостиную. Бьянка усаживается на диван рядом с Сулейманом — слишком близко, непозволительно близко. Она наклоняется к нему, что-то шепчет ему на ухо, и её грудь касается его плеча.

Да эта кошка буквально трётся о него своими недоспелыми лимонами!

И самое страшное, что он не отстраняется!

— Бьянка, — вдруг произносит Сулейман, и его голос звучит так вкрадчиво, что у меня всё холодеет внутри. — Уже поздно. Дорога до города долгая и опасная. Оставайтесь ночевать здесь. Места всем хватит.

Бьянка расплывается в торжествующей улыбке:

— С удовольствием, Сулейман. С огромным удовольствием.

Я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. Он пригласил её остаться. Он хочет, чтобы она осталась. В этом доме. В доме, куда он привёз меня сегодня — и я, дура, подумала, что это что-то значит!

Я выскальзываю из гостиной под предлогом усталости и иду по коридору, сама не зная куда. Слёзы жгут глаза. Я захожу в какую-то комнату — кажется, библиотеку, — и прижимаюсь лбом к прохладному книжному шкафу.

За дверью слышны голоса. Я замираю и прислушиваюсь.

— Сулейман, вы удивительный мужчина, — голос Бьянки звучит тихо и интимно. — Я давно не встречала никого, кто бы так... волновал меня.

— Вы мне льстите,