Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Луиджи. Его пальцы нагло, по-хозяйски сжимают мою грудь сквозь ткань платья, и я чувствую, как он прижимается ко мне сзади всем телом.

— Я всю ночь думал о тебе. Ты не спала тоже, я слышал, как ты ворочалась.

— Отпустите, — шиплю я, пытаясь вырваться, но он крепко держит меня.

Его пальцы сминают мою плоть, и я с ужасом понимаю, что за кустами, в десяти метрах от нас, мой свёкр всё ещё стоит обнажённым на берегу.

— Тише, тише, — мурлычет Луиджи, и его губы касаются моей шеи. — Ты же не хочешь, чтобы он нас услышал? Он тогда решит, что ты пришла сюда ради него. А это ведь не так, правда? Ты пришла ради меня. Потому что тебе скучно с этим суровым горцем, и ты хочешь немного... Как это сказать… Дольче вита...

Его руки скользят вниз, к моей талии, к бёдрам, и меня захлёстывает паника. Этот итальянец — он что, совсем с ума сошёл?! Я пытаюсь лягнуть его, но только теряю равновесие и падаю спиной прямо ему на грудь. И она сразу же решает, что всё это меня заводит, и прижимается ко мне ещё теснее.

— О, какая ты горячая, — выдыхает он мне в затылок. — Прямо как сицилийский перец.

— А вы — как протухший баклажан, — шиплю я в ответ и со всей дури впиваюсь зубами в его запястье. Он ойкает и на мгновение разжимает хватку. Этого достаточно. Я вырываюсь и несусь прочь через кусты, не разбирая дороги.

Я вылетаю на тропинку к дому и только там позволяю себе перевести дух. Мои щёки горят. Губы дрожат. Но хуже всего то, что я не могу перестать думать о том, что видела на берегу. О нём. О его теле. О том, как вода стекала по его животу... Вниз… Туда, что я ни в коем случае не должна была видеть…

— Вот ты где, — раздаётся за спиной голос, и я подпрыгиваю на месте.

Сулейман. Уже одетый. Его волосы ещё влажные после купания.

— Ты что, бежала?

— Я... да... решила немного размяться на досуге, — лепечу я, отворачиваясь, чтобы он не увидел моих пылающих щёк. — Утро прекрасное. Я всегда с утра пробегаю пару километров. Полезно для здоровья. А что, ваш сынок вам не рассказывал? Или от только жаловаться и ныть умеет?

— Собирайся, — коротко бросает он. — Едем осматривать земли. Луиджи хочет увидеть пастбища.

— А он... Тоже с нами поедет? — вырывается у меня.

— Да. Я и устраиваю эту поездку для него. А тебя беру с собой, чтобы ты не натворила дел, пока меня нет дома. А что? Есть причины, по которым ты не хочешь его видеть?

— Нет, что вы, — я прикусываю язык. — Ваш гость — это и мой гость. Ваш друг — мой друг, дорогой свёкр, — язвительно добавляю я.

Через час мы трясёмся в джипе по горному серпантину. Сулейман за рулём, я —сзади, Луиджи — рядом с ним. И всю дорогу я чувствую на себе два взгляда: один — ревнивый, прожигающий насквозь, второй — похотливый, от которого хочется помыться.

Сначала мужчины обсуждают виноградники, потом — поголовье овец, и я почти засыпаю под этот бубнёж. Но вдруг до меня доносится фраза, от которой я резко просыпаюсь.

— Я продаю поместье, Луиджи. Согласен на твои условия.

Я замираю. Что?! Он продаёт... этот дом? Каменный дом на вершине горы? Дом, в котором я впервые встала перед ним на колени и почувствовала себя женщиной? Дом, который за эти пару дней стал мне почему-то роднее нашей городской квартиры?

— Отличное решение, каро! — Луиджи радостно хлопает Сулеймана по плечу. — Ты наконец-то сбросишь с себя это ярмо и сможешь наслаждаться жизнью. Вилла недалеко от Рима уже ждёт тебя!

Рим. Он уедет в Рим. А меня, видимо, вернёт Ибрагиму. Или нет. Или... Я не знаю. Но от мысли, что этот дом больше не будет принадлежать Алиевым, что этими землями будет владеть кто-то другой, у меня всё переворачивается внутри.

И от мысли, что и я не нужна ему. Как и эта земля. Он продаст её, а меня отдаст своему сыну, чтобы я оставалась послушной женой и рожала ему внуков.

Только они уже никогда не будут расти в этих горах…

Я смотрю в окно на проплывающие мимо горы, на отары овец, на каменные осыпи и бурные реки, и чувствую, как в горле встаёт комок. Эта земля кажется мне родной. Этот суровый мужчина за... кто он мне? Я не знаю. Но я знаю точно: я не хочу, чтобы он продавал свой дом. Свои корни. Свою душу.

И я знаю точно, какое сладкое чувство покорности я испытала, когда стояла перед ним на коленях, послушная, готовая к тому, что он может сделать со мной… По праву хозяина дома.

По праву моего хозяина…

13

Мы трясёмся в джипе, и я стараюсь не привлекать к себе лишнего внимания. Но это невозможно — я чувствую на себе взгляды обоих мужчин. Сулейман косится на меня в зеркало заднего вида, и в его глазах плещется всё та же собственническая ревность. Луиджи же оборачивается ко мне с приторной улыбкой, и его оливковые глаза ощупывают моё тело с той же наглой жадностью, что и его руки утром.

— Место женщины — у ног мужчины, — вдруг громогласно заявляет Сулейман во всеуслышание, и я вздрагиваю. Он обращается к Луиджи, но говорит так, словно хочет, чтобы я точно услышала каждое слово. — Вы слишком разбаловали своих женщин в Италии. К чему хорошему это привело? Все эти феминистки? Смешно. Женщина должна знать своё место. У очага. У ног своего господина. С открытыми глазами и закрытым ртом.

И от его слов я снова начинаю закипать, как чайник на плите. У ног своего господина?! С закрытым ртом?! И мне хочется высказать ему всё, что я думаю по этому поводу, так, чтобы его горные козлы начали заикаться, но я держусь. Мой план — притворяться послушной невесткой, и я не позволю этому гордому барану вывести меня из себя.

— О, каро, ты слишком суров, — Луиджи картинно взмахивает рукой.