Пышка на перевоспитании у кавказского свёкра - Алекс Стар

Толпа ахает. Женщины прикрывают рты ладонями. Мужчины качают головами. А я смотрю на экран и не чувствую ничего, кроме брезгливости. Надо же, как быстро проходит любовь. Ещё недавно я бы разрыдалась, а теперь — только лёгкое отвращение и скука.

Кадры сменяются. Теперь Ибрагим в машине — пьяный, красный, потный. Рядом с ним на пассажирском сиденье — какая-то размалёванная девица с нарощенными ресницами, которая старательно пристраивает свою рожу у него между ног. Машина виляет по дороге, Ибрагим одной рукой держит руль, другой давит на затылок девицы и орёт:

— Вот так! Отец думает, я в бизнес вникаю, а я вникаю в другое! Соси глубже, не отвлекайся! Такой бизнес мне больше нравится!

Залп хохота проносится по толпе. Кто-то кричит:

— Хорош наследничек!

Ибрагим, стоящий рядом с отцом, бледнеет, потом краснеет, потом становится какого-то землистого цвета. Он открывает рот, но не может выдавить ни звука.

Но самое интересное начинается дальше.

Экран гаснет на секунду, а потом показывает новую картинку. Я узнаю библиотеку в доме Сулеймана. Тёплый свет лампы. Высокие стеллажи с книгами. И Бьянка, облокотившаяся на массивный дубовый стол. Её белое платье задрано до талии, а сзади к ней пристроился Луиджи. Его брюки спущены до щиколоток, и всё, что происходит, видно в мельчайших подробностях.

— Мамма миа, — слышится с экрана его голос, — какая сочная...

— Заткнись и делай дело, — шипит Бьянка, и её глаза закатываются. — Долго ещё?

— Я стараюсь, белла, — пыхтит Луиджи, наращивая темп.

И тут одна из женщин в толпе, прищурившись, орёт на всю площадь:

— А где у него там... ну, это самое? Я ничего не вижу! У моего кота Мурада и то больше!

Взрыв хохота сотрясает площадь. Мужчины улюлюкают. Кто-то кричит: «Это у тебя пипетка для микстуры от насморка что ли, а, итальянец?!». Кто-то: «С таким инструментом только кузнечиков пугать!». Луиджи на экране, не подозревая о своей публичной славе, продолжает пыхтеть, и его крошечное мужское достоинство, которое я имела несчастье лицезреть в ту ночь, теперь выставлено на обозрение всего аула. И выглядит оно не грозным орудием соблазнителя, а, скорее, как грустный розовый грибочек после дождя.

— Этот тупой кавказский баран ничего не заподозрит, — вдруг раздаётся с экрана голос Луиджи, и толпа мгновенно замолкает. — Мы скупим все его земли за копейки. Главное — чтобы он подписал контракт. А потом я и до его сочной невестки доберусь. Ты видела её задницу? Это ж целое сокровище. Стоит только пальцем поманить — сама прибежит.

— Эта русская дура нам всё испортит, — отвечает Бьянка, и её лицо кривится. — Она смотрит на Сулеймана, как кошка на сметану. Надо от неё избавиться. Что-то я сомневаюсь, что она тобой соблазнится. Подсыплешь ей что-нибудь? Я её свёкра хорошенько оттрахаю сегодня ночью, а ты...

— Предоставь это мне, — ржёт Луиджи и делает последний жалкий толчок, — о, мамма миа, кончаю...

— Да? Неужели, — говорит Бьянка, отпихивая его и поправляю на себе платье.

Площадь взрывается. Крики, свист, проклятия — всё смешивается в единый гул. Женщины плюются в сторону Луиджи и Бьянки, мужчины сжимают кулаки. Старуха, которая только что плевала в меня, теперь разворачивается к итальянцам и орёт:

— Это вы шлюхи! Заморские проститутки! Позор на ваши головы!

Луиджи стоит белый как полотно. Его холёное лицо покрывается красными пятнами. Он открывает рот, но из него вырывается только жалкое:

— Каро... Это не то, что ты подумал... Это монтаж...

Бьянка хватает его за рукав, пытается что-то сказать, но толпа заглушает её голос. Ибрагим, пользуясь моментом, тихо отступает назад, пытаясь затеряться в толпе, но несколько крепких мужчин перекрывают ему путь.

Сулейман поднимает руку, и площадь медленно, с трудом, но замолкает. Он встаёт с трона, и каждый его шаг по каменному помосту отдаётся в моём сердце ударом колокола.

— Вы, — говорит он, и его голос перекрывает шум, как горный гром, — мои люди. Ваши деды работали на моих дедов. Ваши отцы — на моего отца. Вы знаете меня. Знаете, что я справедлив, но суров. И сегодня я хочу спросить у вас.

Он обводит взглядом площадь, и каждый, на кого он смотрит, опускает голову.

— Кто здесь предатель? — спрашивает он. — Кто здесь шлюха? Виновна ли эта девочка, — он указывает на меня, и я вздрагиваю, — которую мы приковали к позорному столбу?

— Нет! — орёт толпа. — Не виновна!

— Должен ли мой так называемый друг Луиджи привести в исполнение приговор? — продолжает Сулейман, и его голос звенит сталью.

— Самого его высечь! — кричит кто-то, и площадь взрывается одобрительным гулом. — Гнать их поганой метлой!

— И последнее, — Сулейман оборачивается к Ибрагиму, который вжимает голову в плечи. — Имеет ли право мой сын называть свою жену шлюхой, когда сам спит с городскими потаскухами и ездит пьяным за рулём?

— Нет! — гремит толпа. — Позор! Позор ему!

— Тогда слушайте меня все, — Сулейман спускается с помоста и идёт ко мне. Его шаги звучат в тишине, которая вдруг воцарилась на площади, как удары в огромный барабан. — И слушайте внимательно. Потому что я скажу это только раз.

Он подходит ко мне, и я чувствую запах его кожи, запах горного ветра и мужского пота, и мои колени подкашиваются. Его пальцы ложатся на железные кольца, сковывающие мои запястья, и он одним движением разрывает их.

— Эта девочка уйдёт от моего сына, — говорит он громко, и его голос разносится над притихшей площадью. — Я, как глава рода Алиевых, даю ей развод. Ибрагим недостоин её. Он недостоин носить моё имя.

Толпа ахает, но молчит. Ибрагим что-то кричит, но его голос тонет в гуле. Луиджи и Бьянка пятятся назад, но люди Сулеймана уже окружили их. А я стою и не могу дышать, потому что Сулейман поворачивается ко мне, и его глаза — чёрные, глубокие, полные огня — смотрят прямо в мою душу.

— Но я сам заберу её себе.

Площадь взрывается криками, но я не слышу их. Я слышу только стук своего сердца и его голос, который звучит у меня в ушах, как самая сладкая музыка.

— Я забираю её себе, — повторяет он, и его рука ложится на