Восхождение Амариллии - Александр Науменко

Глава 1

Восхождение Амариллии

Когда огонь забыл жечь, а вода перестала течь, одна, брошенная в Утробу Тьмы, она коснулась сердца мёртвого бога. И он вспомнил, как дышать.

Фрагмент надписи на обелиске Нового Эдема

Жрицу звали Амариллия Варэна Ти’Саар, и её имя раньше произносили с тем же благоговением, с каким говорят о первом дожде после года засухи. Она служила в Храме Мириэнты-Песчаной, богини ветров и миражей, чьи алтари были украшены отполированными черепами пустынных змеев и осколками древнего стекла, которое иногда вымывали бури. Амариллия умела находить воду, прикладывая ухо к раскаленным камням, и знала, какие травы спасают от лихорадки, а какие дарят вечный сон.

Но преклонение, сказать честно, валюта ненадежная. Оно закончилось в тот день, когда солнце закрыли тучи пепла, а к воротам храма явились люди в тяжелых, пропыленных пурпурных плащах. Инквизиторы Пламени Арр-Харда. Они не чтили воду или ветер. Они чтили Очищающий Огонь и Сталь.

Во главе отряда шел Саэр Нумраад. Лицо его было испещрено ритуальными ожогами, знаками верности, а на поясе висел странный предмет: черная трубка из неизвестного металла, которую инквизиторы называли «Жезлом Гнева». Говорили, что она может плеваться невидимой смертью, но секрет её пробуждения знали лишь избранные.

Они не просто объявили Амариллию ведьмой. Это было бы слишком просто. Они подготовили спектакль.

— Эта женщина осквернила святыню! — гремел голос Нумраада над рыночной площадью, перекрывая блеяние коз и шум ветра.

Он поднял руку, демонстрируя толпе предмет, найденный в келье Амариллии. Это была небольшая плоская пластина, гладкая и темная, как ночь без звезд. Древний артефакт, который Амариллия нашла в дюнах и прятала, потому что иногда, касаясь её пальцев, пластина оживала мягким голубым свечением.

— Это «Глаз Демона»! — взревел Нумраад. — Она шепчется с ним по ночам! Мои послушники видели, как свет мертвецов озарял её лицо. Она просит демонов наслать мор на ваши стада! Она крадет воду из ваших колодцев своим колдовством, чтобы поить подземных тварей!

Толпа ахнула. Люди, чьих детей Амариллия лечила от кашля, попятились. Страх перед неизвестным был сильнее благодарности.

— Я просто хранила это… оно теплое… — попыталась сказать жрица, но удар древка копья под колени сбил её на землю.

— Она слышит голоса! — продолжал Саэр Нумраад, глядя на толпу с холодным торжеством.

Ему нужна была не правда, а власть над этим оазисом. Храм Мириэнты был слишком богат, а влияние жрицы, слишком велико.

— Голоса, которых нет. Это демоны «Эпохи Греха», те самые, что сожгли мир. Она хочет вернуть их! Она недостойна дыхания Мираэнты. Её душа уже принадлежит Пламени Арр-Харда.

И народ, видя перед собой чёрную, безжизненную пластину, символ забытого зла, начал подбирать камни. Они повторяли вслед за инквизитором, испуганные, послушные, ненавидящие ту, кого ещё вчера называли матерью.

Обвинения на площади были спектаклем. Настоящий же ритуал свершился позже, глубоко под землей, в казематах, высеченных в древних, оплавленных скалах. Комната была лишена окон. Воздух в ней стоял неподвижный, спёртый и пах потом и кровью.

Амариллию приковали к тяжелому металлическому стулу тонкой цепью темного сплава. Её руки, ладонями вниз, лежали на столешнице. Напротив, в звенящей тишине, сидел Саэр Нумраад. Его лицо, изборожденное ритуальными шрамами, казалось каменной маской в призрачном свете. Перед ним лежала та самая черная пластина, «Глаз Демона». У стены, в тени, замер молодой писарь Валтор. Глаза юноши блестели рвением.

Допрос начался не сразу. Нумраад долго и бесшумно водил пальцами по гладкой поверхности артефакта, изучая её, как слепец изучает предмет. Амариллия молчала, собирая внутри себя остатки достоинства. Она была жрицей, она умела ждать.

— Он холодный, — наконец произнес Нумраад, не глядя на неё.

Он говорил ровно, почти задумчиво.

— Как лёд глубин. Но мои послушники клялись… что в твоих руках он теплел. Почему, Варэна Ти’Саар?

— Я не знаю, — ответила Амариллия, и её голос, хоть и уставший, прозвучал твердо. — Я нашла его в песках. Он просто отзывался на прикосновение. Как теплый камень на закате. Никаких голосов я не слышала.

Нумраад медленно поднял на неё взгляд.

— «Отзывался». Интересное слово. Оно попадает под Канон Седьмой, Валтор. Процитируй.

Молодой писарь-инквизитор у стены откашлялся и заговорил нараспев, словно читал молитву:

— Канон Седьмой, Статья Третья: «Да не дерзнет живая душа искать родства с камнем немым и металлом мертвым, ибо сей путь ведет к подражанию Древним, что внемлили голосам бездушных и в гордыне пали». Прикосновение, взывающее к отклику в неживом, есть ересь одушевления.

— Я не «взывала»! — послышалось раздражение в словах Амариллии. — Он просто был тёплым.

— Но лишь для тебя, — парировал Нумраад, и в его тоне появилась стальная нотка. — Для других он безмолвен и холоден. Как и положено творению Скверны. Ты выделяешь себя. Ставишь выше других. Это, гордыня.

Амариллия сжала кулаки на столешнице. Цепь мягко звякнула.

— Я служила людям! Я находила воду, лечила лихорадку…

— И готовила снадобья, дарующие «вечный сон», — перебил её бесцеремонно Нумраад.

Глаза его недобро сузились.

— Разве не так? Облегчала страдания умирающим?

— Да. Это милосердие. Заповедь Мириэнты-Песчаной.

— Нет, — холодно возразил инквизитор. — Это посягательство на прерогативу Пламени. Канон Девятый, Валтор.

Писарь вздрогнул. Парень был молод. Его пальцы были вечно испачканы чернилами, а кожа, бледной от жизни в библиотечных подвалах. Он поднял глаза на жрицу, и на мгновение Амариллия увидела в них не ненависть, а странную, болезненную жажду. Он записывал каждое слово не просто для протокола. Он искал. Искал подтверждение тому, что мир не пуст, что за сухими строчками Канона есть что-то живое. Но страх перед наставником был сильнее.

— «Воля к жизни и срок её отмеряны лишь Пламенем Арр-Харда. Рука, ускоряющая исход, даже из милосердия ложного, совершает кражу у бога. Лишь Огонь решает, когда уголь станет пеплом»…

Нумраад жестом остановил его, не сводя тяжелого взгляда с пленницы.

— Ты думаешь, мне нравится это, женщина? — вдруг спросил он, и голос его утратил торжественность, став сухим и шершавым, как звук движения змеи по песку. —