Восхождение Амариллии - Александр Науменко

Он поднялся и прошелся по тесной камере. Пурпурный плащ волочился по грязному полу.

— Я видел, что бывает, когда люди начинают «слышать голоса» и находить «светящиеся игрушки». Мой дед рассказывал мне о городе на Западе. Там тоже нашли подобные… артефакты. Они решили, что боги вернулись. Через месяц от города осталась лишь стеклянная воронка, где царствовала невидимая смерть. Мы сжигаем ведьм не из злобы, Амариллия. Мы сжигаем их, чтобы не сгорел весь мир. Снова.

Он наклонился к самому её лицу. От него пахло засторелым потом.

— Твоя доброта — это искра в стоге сена. Ты лечишь одного, но своими «игрушками» можешь убить тысячи. Пойми это. И прими наказание как дар.

Амариллия почувствовала, как почва уходит из-под ног. Её собственная доброта, её служение, теперь оборачивались против неё, обрастая колючими формулировками законов, о которых она не задумывалась.

— Вы всё перевираете, — прошептала она, и в её голосе впервые появилось сомнение.

— Мы проясняем, — поправил её Нумраад.

Он откинулся на спинку стула, приняв вид усталого судьи.

— Ты, жрица, должна понимать важность Закона. Он, единственная плотина, что сдерживает хаос, поглотивший древний мир. И твои действия, пусть и из благих, на твой взгляд, побуждений, подрывают эту плотину. Ты делала людей зависимыми от себя, от своего «дара», а не от общего труда и молитвы к Истинному Пламени. Канон Четвертый называет это «скрытой тиранией».

Она слушала, и холодная цепь на запястьях впивалась в кожу глубже. Её мир, мир помощи, интуиции, тихого служения ветру и песку, рассыпался под тяжестью этой бездушной, железной логики. Она пыталась найти возражение, но каждый её довод натыкался на непроницаемую стену Канона.

— Я не хотела власти… — сказала она уже тише, почти растерянно.

— Но она была у тебя, — наклонился к ней Нумраад через стол.

Голос стал тише, доверительным.

— И теперь эта власть проявилась в полную силу. «Глаз Демона» светился в твоей келье. Свидетели есть. Он откликался на твоё прикосновение. Закон суров, Амариллия, но он оставляет место для очищения. Признай, что артефакт пытался говорить с тобой. Опиши голоса, которые ты, возможно, слышала во сне… Признай, и тебе будет дарована быстрая милость Огня здесь, а не вечное падение в Утробу. Твоя душа получит шанс.

В его словах была страшная, обманчивая убедительность. Шанс. Милость. Не падать в черноту, о которой ходили леденящие легенды. Всё, что от неё требовалось, произнести устами ложь, которая устроила бы их. Она видела, как жадно смотрит на неё Валтор, готовый нацарапать признание на пергаменте. Она почувствовала слабость, тошнотворное головокружение от бессилия.

Она закрыла глаза. Перед ней всплыли лица тех, кого она лечила. Тёплый песок под босыми ногами на рассвете. Шёпот ветра в стенах храма. Тот самый ветер, которому она служила. Это была правда. Единственная, что у неё оставалась.

Амариллия открыла глаза и посмотрела прямо на Нумраада. В её взгляде не осталось ни прежней уверенности, ни страха, лишь пустота и странное, горькое смирение.

— Нет, — произнесла она тихо, но чётко. — Я не слышала голосов. Эта вещь молчала. А я лишь пыталась помогать. Если ваш Закон карает за это… значит, ваш Закон не знает милосердия.

Тишина в комнате стала густой и тяжёлой. Рвение на лице Валтора сменилось ледяным осуждением. Нумраад медленно, без тени сожаления, поднялся. Его лицо окаменело окончательно.

— Упрямство еретика, — вздохнул он. — Канон Двенадцатый гласит: «Да не будет пощады душе, что отвергла руку, протянутую для очищения, ибо ожесточение её есть окончательная победа Скверны». Закон ясен.

Он сделал знак стражам, скрытым во тьме за спиной Амариллии. Цепь с щелчком расстегнулась, и её грубо подняли с места.

Нумраад, уже глядя мимо неё, на пластину, бросил последнюю фразу, звучавшую как высеченный на камне приговор:

— Утроба Арр-Харда ждёт. Молись, чтобы падение разбило скверну в твоей душе.

Её увели. Допрос был окончен. Он не добился нужных слов, но они ему и не были нужны. Закон, как натянутая тетива, был приведен в действие. Амариллия шла, почти не чувствуя ног, осознавая лишь одно, её мир, её правда, её боги, не имели здесь никакого значения. Оставалась только тёмная яма и холод незнакомого металла на запястьях.

Ночью её связали и увезли прочь от родного храма. А утром, на границе пустыни, Амариллию подвели к древнему провалу, огромной каменной яме, уходящей в мрак. Её называли Утробой Арр-Харда, ибо считалось, что сброшенные в неё сгорают в огне его вечного брюха.

— Молись, — прошептал Саэр Нумраад, — чтобы твои кости приняли пламя чисто.

Амариллия вновь попыталась сказать, что невинна, но ей заткнули рот тряпкой. Потом сильные руки подняли её и бросили в черноту.

Темнота пахла не серой и не гнилью, как говорили легенды. Она пахла сухой пылью и чем-то острым, металлическим, напоминающим вкус крови во рту, когда прикусишь язык. Амариллия закричала, но звук утонул в гуле ветра.

Она падала дольше, чем может падать человек, оставаясь в живых. В какой-то момент ей показалось, что она летит сквозь само время. Стены «Утробы» не были каменными. Мимо проносились, тускло мерцая в темноте, огромные ребра неизвестного чудовища. Ржавые балки толщиной с дом, пучки оборванных жил, из которых сыпались искры.

«Я умираю, — подумала она с отрешенностью. — Вот так душа покидает тело».

Но смерть медлила. Темнота была густой, как масло. Время растянулось, потеряло смысл. В какой-то момент Амариллия перестала понимать, падает она или висит на месте.

В ушах начал нарастать шепот. Сначала тихий, потом оглушающий.

«Ты обманывала их, — шептал голос, похожий на голос её матери. — Никакой Мириэнты нет. Есть только ветер и твои фокусы с травами».

«Еретичка, — вторил голос Нумраада. — Твоя гордыня тяжелее камня».

Она зажмурилась, глотая слезы, которые тут же срывал поток воздуха. Впервые за долгие годы службы её вера дала трещину. Если богиня существует, почему она допустила это? Почему священный дар целительства привел её в эту бездну? Может быть, инквизитор оказался прав? Может, она действительно проклята, и все её видения, тепло камней, шепот песка, лишь безумие, ведущее к гибели?

— Прости меня… — прошептала она в ревущую пустоту. — Если