Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

создаётся впечатление, будто ранее (быть может, до рождения героини) квадрат был белым. Уже совсем ясно проступает чрезвычайно востребованный и распространённый в культуре мотив взросления как бегства из рая. И в данном случае известен даже конечный пункт назначения…

Однако сделаем теперь не шаг, а ощутимый скачок назад – вернёмся к более прямолинейному способу получения детских изображений “Чёрного квадрата”, который дал нам первые результаты с девочками. Попросим нейросеть нарисовать то же самое, но только без детей и без людей вообще. Для этого используем промпт “childhood of art through Malevich’s black square – no child, man”. Как видно, с помощью ключа “-no” можно указывать те категории, понятия или свойства, которые должны отсутствовать на результирующем изображении, – это так называемый отрицательный, или негативный, запрос[22]. Прежде чем читать дальше, задумайтесь: а что в ответ на это нарисовали бы вы? Что может предложить ваша личная нейронная сеть? Маленький чёрный квадратик? Квадрат в пелёнках и с соской?..

Одна из напрашивающихся идей – показать квадрат в стадии “роста”, причём как с точки зрения формы, так и с точки зрения цвета. Искусственный интеллект “придумал” это сам и изобразил так (см. илл. 9). Особое внимание привлекает то, что “созревающий” образ складывается из небольших, но подобных ему прообразов. Это будто бы отражает саму суть процесса взросления. В запечатлённой диспозиции частичек пока даже угадывается форма сердца…

Однако куда более примечательно другое: на заметной части полученных с антизапросом на людей и детей изображений Midjourney так или иначе рисует… дом (см. илл. 10). Иногда он не достроен, порой – разрушен, иногда это пиктограмма, словно на дорожном знаке, иногда – лишь схема этажа, но, принимая во внимание общепринятые трактовки “Чёрного квадрата” как символа обнуления, разрыва с предметностью, лишения уюта и фундамента, приходится признать, что такая “идея” крайне уместна: детство опустошительного образа подразумевает, что домашнее пространство пока ещё есть… Хорошее решение. Так создают ли нейросети настоящее искусство?

Искусство – имя существительное…

Чтобы двинуться дальше, следовало бы разобраться с тем, какое оно, “настоящее искусство”. Да и что такое искусство вообще? К сожалению, здесь всё не так просто. Казалось бы, всего и делов-то – открыть энциклопедию, специализированный словарь по культурологии или эстетике, а там, следуя алфавиту, отыскать значение слова… Но, как правило, такие книги содержат формулировки в духе: искусство – творческое отражение или воспроизведение действительности в художественных образах. Подобные “определения” носят настолько общий характер, что нет нужды даже брать их в кавычки. Напротив, “закавычивать” приходится само слово “определения”, ведь, с одной стороны, они ничего не объясняют, а с другой – есть определённые сомнения в их корректности вообще. Воистину, даже околомарксистские суждения о том, что искусство есть форма общественного сознания, представляются куда более содержательными.

Приведённые выше энциклопедические сентенции не помогут ничего понять, потому что если ту же самую книгу открыть на термине “художественный образ”, то там будет сказано, что это либо структурная единица произведения искусства, либо средство обозначения связи между действительностью и искусством, либо форма выражения специфики искусства. Согласитесь, в тех случаях, когда одно приходится определять через другое, а другое – через первое, возникает смутное подозрение, будто на самом деле в осмыслении используемых понятий имеется некий изъян.

Дистиллирующий мысль Кант называл это объяснением непонятного через ещё менее понятное. Мы даже не станем начинать разговор о том, чтобы вовлечь термин “творчество” в рассуждения об искусстве. Это тоже потребовало бы долгих предварительных согласований, которые, впрочем, (в отличие от ситуации с “образом”) преодолимы, если не брать за основу распространённые дефиниции, связанные с тем, что в творчестве создаются “качественно новые материальные и духовные ценности”. Согласитесь, подавляющее большинство людей трактует это понятие совершенно иначе как в смысле ценностей, так и в смысле новизны.

Сомнения по поводу общей корректности приведённых выше определений искусства связаны с использованием слова “действительность”. Может ли искусство выходить за её пределы? Насколько широко они простираются? Участвует ли искусство в их формировании? Наконец, такие вещи, как мифы, фантазии, эмоции, идеи, символы, абстрактные категории, – это часть действительности или нет? Обсудить обозначенные вопросы на страницах настоящей книги мы не имеем никакой возможности, но то, что тут есть о чём поговорить и поспорить, подтверждают обширные тематические библиографии.

Хочется вновь вспомнить Оскара Уайльда, который в эссе “Упадок искусства лжи”[23] писал: “Ни один великий художник не видит вещи такими, какие они есть в действительности”. И это важно! Или ещё лапидарнее: “Искусство – скорее покрывало, нежели зеркало”. Другое дело, не сама ли реальность толкает автора видеть вещи иначе? То есть, побуждая создателя работать за собственными пределами, она всё равно является и причиной творчества, и критерием этих пределов.

В любом случае истоки того, что искусство не стоит бездумно связывать с реальностью, можно найти значительно раньше. Скажем, Сократ считал, будто оно (искусство) – штука вредная, поскольку вводит людей в заблуждение, отвлекая от истины и… действительности. Он же, к слову, был против письменности, считая, что её появление неизбежно приведёт человечество к “потерям”[24]. Оставив в стороне вопрос о справедливости такого суждения, отметим лишь то, как философ соотносил искусство с реальностью: по его мнению, образы воображаемых героев легко могут противоречить действительности, что в итоге приводит к превратному восприятию окружающего мира. Эта мысль тем более важна в свете того, что Сократ “высказывает” её на страницах платоновского “Государства” (около 375 до н. э.). В данном случае он сам – едва ли не воображаемый персонаж, поскольку на такой временной дистанции любые исторические свидетельства сугубо умозрительны[25]. Более того, Сократ – как реальный человек или как герой захватившей мир легенды об античной философии – укоренён в культуре до такой степени, что, в сущности, не имеет никакого значения, существовал он на самом деле или нет. Важны лишь “его” слова… то ли записанные, то ли придуманные – то ли Платоном, то ли кем-то другим. Согласитесь, во всей этой ситуации проступает что-то такое, что позволяет её саму относить к категории искусства.

Тем не менее, фокусируясь на мыслях Сократа – Платона, важно отметить два обстоятельства. Во-первых, истина оказывается за пределами действительности, а во-вторых, любое произведение – лишь смутное подобие идеала. Отсюда как минимум следует вывод, что в представляемой системе ценностей искусство вовсе не является духовным апогеем. Иными словами, есть и другие возвышенные или – используя эпитеты иных эпох – метафизические, трансцендентные… наконец, платонические категории, среди которых сфера художественного занимает далеко не главенствующее