Муза и алгоритм. Создают ли нейросети настоящее искусство? - Лев Александрович Наумов

Впрочем, это не отражает общую точку зрения, приписываемую античной мысли. Греки сами, надо полагать, видели изъяны в приведённых рассуждениях, и, несмотря на авторитет источника, эти слова не заняли место истины в последней инстанции. Например, уже два века спустя Плиний Старший, повторив за Платоном общую канву риторики о дистанции между действительностью и искусством, говорил про порождаемые художественные иллюзии уже настолько возвышенно, будто дело происходило во времена Высокого Возрождения.

Однако первейшим философом, заострившим проблематику прекрасного, следует считать извечного антагониста-современника-ученика[26] Платона – Аристотеля. По меткому замечанию Хорхе Луиса Борхеса, вся история человеческой мысли состоит в непримиримом противоборстве идей этих двух греков, и, безусловно, здесь есть большая доля правды.

Можно сказать, что в “Поэтике” (около 335 до н. э.) Аристотель непосредственно отвечает (именно в настоящем времени, поскольку все эти концепции живут до сих пор) Платону. Удивительно, но он уже отделяет искусство от нравственных задач, прозорливо “развязывает” этику и эстетику, хотя последнего понятия ещё даже не существовало, а первое было лишь недавно робко предложено софистами. Аристотель видит в прекрасном важный модус человеческой деятельности, а вовсе не жалкую забаву, однако во главу угла он как раз помещает воспроизведение действительности, становясь отцом “миметического искусства”. В русском языке отголоски его мыслей слышны на уровне слов: по Аристотелю, чем точнее произведение воспроизводит реальность, тем оно “лучше”. Однако зачем её воспроизводить? У грека имелся вполне современный ответ даже на этот вопрос: по его мнению, в основе художественного лежит акт узнавания истинной природы вещей. Искусство – путь избавления и преодоления заблуждений, сбрасывания шор и превратных представлений.

На самом деле, надёжно заложив фундамент, Аристотель может (вновь в настоящем времени) претендовать на звание “отца” искусствоведения и эстетики в значительно большей степени, чем Джорджо Вазари, Иоганн Иоахим Винкельман и Александр Готлиб Баумгартен, чьи имена накрепко свяжутся с этими понятиями полторы тысячи лет спустя.

Заметим: приведённые два античных взгляда лишь кажутся краями некого спектра понимания искусства. На самом же деле они даже не полярны. Скажем, восприятие художественного в Японии – особенно в контексте синтоизма – связано с понятием “мияби”. Привлекать для его трактовки такие слова, как “красота”, “гармония”, “элегантность”, “изысканность”, “куртуазность”, “отсутствие вульгарности”, довольно бессмысленно. Это просто “мияби” – данная вокабула не характеризует цвета, пропорции и символику. Однако примечательно уже то, что сам факт затруднённого понимания этого слова, быть может, сообщает западным людям об искусстве больше, чем самим японцам, для которых оно куда чётче и яснее.

Согласно синтоистским принципам, высокое искусство беспредметно в том смысле, что материальность не имеет значения, а форма значима как категория. Кроме того, оно недолговечно, потому значительные и даже культовые произведения надлежит периодически уничтожать. Эта крайне неожиданная для западного сознания мысль вовсе не является редкой и даже устаревшей. Скажем, в Папуа – Новой Гвинее до сих пор существуют малаганские ритуалы, для которых произведения (как правило, резные фигурки) изготавливаются на заказ (что вообще уникально в тамошнем типе общества) и уничтожаются в ходе или после церемонии. Сотрудники западных музеев, вероятно, в один голос провозгласили бы, что эти люди “неправильно” обращаются с искусством. Однако подобная точка зрения напоминает детское возмущение поведением взрослых, ведь упомянутые ритуалы существуют порядка тридцати столетий, то есть по своей укоренённости они несколько превосходят, скажем, христианские традиции, обычай отмечать Новый год, а уж тем более – существование музеев как социальной институции.

Но вернёмся к мияби: таким образом, перед искусством не может стоять задача сшивания эпох в целостную историю культуры. В то же время, по мнению японцев, творческая деятельность, безусловно, является одной из высших для представителей нашего вида. В чём же тогда её смысл, если она порождает что-то столь недолговечное? А в том, чтобы индивидуум устанавливал связи с духовным миром и природой, которая хоть и является частью действительности, но вовсе её не исчерпывает. Сфера мияби нуждается в обновлении, и не допускать её “закостенения” – одна из задач не только художников, но и искусствоведов. Согласитесь, характерная восточная мысль: искусство – это не результат, а процесс. Причём процесс не сугубо создания, но и восприятия или даже сосуществования с прекрасным.

Китайский философ Конфуций учил, что смысл жизни состоит в стремлении к дао, бескорыстии и… практике искусства. При этом, по его словам, совершенство – неотъемлемое качество последнего – заключается в созидательном акте как таковом. Добавим, что мыслитель не считал, будто в творчестве обязательно должно порождаться нечто принципиально новое, о чём мы говорили выше. Искусством вполне может быть каллиграфически начертанное изречение другого человека. Ни сама мысль, ни последовательность букв, ни алфавит, ни каллиграфия как дисциплина не являются открытиями творца. Ему в данном случае принадлежат разве что время, старание, заинтересованность и сам прецедент прекрасного. Прозорливому читателю параллели с ситуацией запроса к нейросети покажутся очевидными.

Возвращаясь к энциклопедиям и базовым определениям, стоит заметить, что некоторые из них трактуют искусство как “выражение навыков и фантазии”. Безусловно, попытки создать дефиницию без использования специализированных терминов представляются более вразумительными. В контексте нейросетей эти слова обретают плоть, поскольку модели, как мы уже говорили, обладают “навыками”, а соотнесение их механики с воображением следует из приведённых выше слов Фолкнера. Однако открытым остаётся вопрос о том, исчерпывающее ли это определение. Детское зодчество с помощью формочек и палочек в песочнице вполне под него подпадает – равно как и не творчество, но изготовление почти чего угодно.

Дефиниции в духе того, что искусство является практическим, духовным или эстетическим освоением мира, в чём-то сродни упомянутой восточной концепции, хотя объясняют они гораздо меньше. Один из названных выше “отцов искусствоведения” – Иоганн Иоахим Винкельман – связал задачу искусства с “поиском идеалов красоты” или “поиском идеалов прекрасного” (в оригинале – “den Idealen der Schönheit”), что тоже можно соотнести с модусом освоения мира. Однако важно иметь в виду: Винкельман говорит не о “поиске красоты”, не о “поиске прекрасного” и даже не о “поиске идеала” как такового. Он совершает двойное повышение и делает подобный “скачок через ступеньку” принципиальным для своих последователей.

Заметим, что художниками, предельно близко подошедшими к этим идеалам красоты и сыгравшими роль ключевых фигур в истории искусства, Винкельман называл двух совершенно конкретных людей: Фидия и Рафаэля. И можно воздержаться от любых вопросов по поводу его теории, но как же хочется уточнить: почему именно они?!

В иных словарях можно прочитать, что искусство – “специфическое средство целостного самоутверждения человеком своей сущности, способ формирования человеческого в человеке”. Это определение ставится под сомнение не только техническими